Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Италия. Душа народа тоже звучит... (вторая часть)

Герберт Хан. О гении Европы. Италия. Душа народа тоже звучит, когда появляется великое (вторая часть).

    Итальянскому естеству при всей внешней бодрости и сангвиничности глубоко свойственна черта меланхолии. Чем дальше на юг, тем больше даже холерически извергаемые слова и вспыльчивые выкрики получают легкий минорный оттенок.

    О таинствах человеческой души вообще и об этом интимном оттенке души итальянского народа вспоминается,  когда Данте в последней песне «Рая» вдруг вводит неожиданный аккорд. Его переполнили те почти неописуемые видения, которые он до последнего излагал с удивительной эпической ясностью и последовательностью. Но тут вдруг звучат лирические тона поразительной нежности и красоты. Пожалуй, из всех переводчиков Данте возродить это совершенно интимное поэтическое переживание средствами немецкого языка удалось Карлу Фосслеру. В его изложении слова звучат так:  (3)

Рай, песнь 33

               Mir ist wie einem, der im Schlafe schaut,
              und nach dem Traume bleibt ihm die Erregung
              im Geist, indes das Bild nicht wiederkehrt.
              So ist’s in mir. Es schwinden die Gesichte
              fast ganz, und immer trauft die Seligkeit,
              die sie mir brachten, immer noch ins Herz.
              so lost der Schnee sich in der Sonne auf,
              und so verloren sich in Wind und Blattern
              flusternd die Weisheitsspruche der Sibylle.

                             Как человек, который видит сон
                    И после сна хранит его волненье,
                    А остального самый след сметен,

                    Таков и я, во мне мое виденье
                    Чуть теплится, но нега все жива
                    И сердцу источает наслажденье;

                    Так топит снег лучами синева;
                    Так легкий ветер, листья взвив гурьбою,
                    Рассеивал Сибиллины слова.

Примечания переводчика: 3. Согласно замыслу Г.Хана, здесь помещен именно указанный им немецкий перевод. Русский перевод с итальянского языка сделан, как и в предыдущих случаях, М.Лозинским.

    Наряду с голосом Данте, звучащим и из сердца Италии, и с высот и из низин человечества, послушаем еще голоса двух других писателей. По происхождению один из них из восточной, другой из западной Италии, и жили они почти одновременно: с конца восемнадцатого  примерно до середины девятнадцатого века. Первый Джакомо Леопарди, образ которого по необходимой внутренней связи предстал перед нами, когда мы говорили о регионе восточнее Аппенинских гор. Второй - родившийся в Турине Сильвио Пеллико, еще более великий в своей нравственной  гениальности, чем в литературном творчестве.

    Как мы видели, Италия при всей своей жизнерадостности немыслима без тихого, но постоянного напоминания об уходящем, о смерти. Мы еще слышим возглас «мементо мори» от кипариса в сияющий солнечный день. Мы уже познакомились с Леопарди как с певцом одиночества. Одним из важных компонентов его деликатной и сложной души является родственное одиночеству постоянное осознание близости смерти. Леопарди слишком остроумен и общителен, чтобы это осознание совратило его на проповеди. Его устами оно говорит то, что окутано нежной грустью и меткой, но и улыбчивой человеческой иронией, срывающей покровы с иллюзий нашего быта.

    Особенно выразительно все это проявляется в его диалогах, в которых ясные и отточенные мысли доставляют, между прочим, почти такое же умственное наслаждение, как и мысли в беседах Серена Кьеркегора.

Писатель Сильвио Пеллико уже в юном возрасте примкнул к национальному движению сопротивления, к карбонариям, целью которых было свержение еще существовавшего тогда австрийского господства в северной Италии. Ведомый юношеским жаром и одухотворенный чистейшими побуждениями, деликатный и чувствительный Пеллико участвовал в так называемых заговорах больше мысленно, нежели практически. Тем не менее его имя оказалось в списке подозреваемых. Он был безжалостно вырван из объятий любимой семьи, к которой еще был привязан всеми фибрами души. Он с трудом избежал смерти, но вместе в некоторыми другими товарищами по несчастью вступил в бесконечно тянувшийся мрачный период жизни в различных австрийских тюрьмах. Все пережитые там унижения, лишения и мучения он после своего последовавшего в конце концов освобождения описал в книге «Le miei prigioni» – «Мои темницы». Как потом говорили, эта книга нанесла престижу императорской Австрии больше вреда, чем ряд проигранных сражений.

    Однако не реалистическое описание тюремных мучений делает книгу столь впечатляющей. Со временем появились гораздо более ужасные описания жизни заключенных. Что в этой книге захватывает читателя с первой же страницы, так это тонкость и одновременно открытость и честность, с которыми представлены душевные переживания.

    А в связи с этим и штрихи множества небольших совершенно неожиданных проявлений человечности, которые светятся в темноте золотом как заблудшие лучики солнца. И происходит удивительное, даже захватывающее: при всех внешних лишениях с другой стороны пополняется счет почти что неисчислимой внутренней выгоды.

    Манера описания всех этих душевных переживаний показывает, что Сильвио Пеллико целиком и полностью итальянец. Об этом говорит то, что внимание обращается не столько на сказанное, сколько на сопутствующие словам внешние и внутренние жесты.

    В этом отношении чрезвычайно характерна одна небольшая сцена. Она ведет нас в крепость Шпильберг в Богемии – в последнее место заключения Сильвио Пеллико. Писатель рассказывает, как  один из его друзей и товарищей по несчастью благородный Марончелли должен был после ложа тяжких страданий согласиться на ампутацию ноги. Операция происходит примитивно и безо всякого наркоза. По желанию тяжело больного друга при этом присутствует и Сильвио Пеллико.

           «Наконец пришли хирурги: их было двое. Один – постоянно состоящий при тюрьме, то есть наш цирюльник; когда случались операции, он имел право проводить их своей рукой и не хотел уступать этой чести никому другому. Другой был молодой хирург, ученик Венской школы, уже прославившийся славой очень ловкого хирурга. Он был прислан губернатором присутствовать при операции и направлять ее; он хотел бы лучше сам провести ее, но ему пришлось удовольствоваться созерцанием.

           Больного посадили на край кровати и велели спустить ноги вниз. Я держал его в объятиях….

           Марончелли не издал ни одного крика. Когда он увидал, как уносили отрезанную ногу, он бросил ей сочувственный взгляд, повернулся к оператору хирургу и сказал:

           - Вы освободили меня от врага, и я не знаю, как благодарить вас.
           На окне стоял стакан с розой.

           - Прошу тебя принести мне эту розу, - сказал он мне.

           Я принес ему розу. Он подал ее старому хирургу, сказав:

           - У меня нет больше ничего, чтобы предложить вам в знак моей признательности». (5)


Примечания переводчика:
5. Русский перевод с итальянского по изданию 1901 года. Сильвио Пеллико. «Мои темницы». Москва. 2-е издание книжного магазина Гросман и Кнебель. Перевод Е.А.Гариной.
Tags: Европа, Италия, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments