Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Португальские впечатления (вторая часть).

    Попробуем, однако, прояснить для себя характер страны и с еще одной точки зрения. Мы уже образно намекнули, что при поездке из Испании в Португалию как бы являешься из замка на корабль. У населения каждой страны есть типичные профессии, типичные образы – люди, которые представляют большое в малом. В соответствии с обликом замка, представительной фигурой для Испании мог бы быть рыцарь. Это было так на протяжении длительного времени, и у нас ведь тоже был повод указать на то, что рыцарский дух и поныне отражается в испанской жизни, в обычаях и в отношениях. Если заехать поглубже в нетронутые и первобытные районы Испании, то в памяти запечатлеется другой характерный образ во всей его простоте и непритязательности. Это пастух – “el pastor”. Его научаешься ценить и даже любить в его безыскусной чистой человечности. Он постоянно перед глазами такой, каким он пасет своих овец в девственном мире Эстремадуры. Облик его словно высечен из камня. Но как же ты уверен в том, что под каждым пончо бьется горячее человеческое сердце! И когда уже уедешь из Испании, в тебе будто эхо всей страны звучит старинная песня пастуха: «Вот потянулись пастухи опять в Эстремадуру! Печальны и мрачны здесь горный мир и  Съерра. Оставшись в одиночестве, рыдают девушки». – «Ya se van los pastores…”.

     То, что для Испании есть пастух, то же самое для Португалии заключено в рыбаке и в моряке. “O pescador e o marineiro» – под таким заголовком можно было бы собрать многое из того, что живет в душе португальского народа и что жило в его истории. В Лиссабоне все это живо и сейчас. Одно судно за другим, доверху груженые рыбой, пристают к берегу Техо, и начинается выгрузка серебристого товара в корзины. Красивое зрелище, когда жены и дочери рыбаков поднимают корзины на голову и несут продавать в город свой товар, который является одним из важнейших видов продовольствия для населения. Они шествуют легко, но в их загорелых лицах часто запечатлены черты серьезности и жесткости. По ним читается что-то о тяжелой борьбе с морем, которая велась столетиями, и о многих внешних и внутренних лишениях.

    Что-то от величия эпохи португальских географических открытий веет на тебя и сегодня, когда поднимаешься на небольшую, но прочную и гордую башню Васко да Гаммы. Эта башня, стоявшая раньше на берегу Техо, сегодня окружена водами реки. Ее формы просты, грубоваты и все-таки благородны. Здесь еще нет ничего от растворения в органически-растительном или в цветистом. Все здесь есть устремленная вовнутрь сила. И кажется, что в облике архитектурного сооружения видишь самого этого человека, самого Васко да Гамму, которого прославил в своих песнях Самоес: настоящего сына своего народа, побеждавшего пространства, потому что у него была столь глубокая опора в самом себе.

    Португальского рыбака мы сможем узнать особенно хорошо, если отправимся на Азорские острова в Атлантическом океане. Может быть, наш путь будет через Сантарем, Томар и Баталху. Тогда в темплиерской церкви на Томаре мы увидим, какую важную роль рыцарство играло и в Португалии и как оно оказалось особым образом связано с духом мореплавания и открытий. Нам навсегда запомнится внутренний храм, в котором рыцари имели своеобразную привилегию присутствовать на мессе верхом на лошадях; мы унесем с собой образ церковного окна, в свободную архитектуру которого включены все регалии мореплавателей. А потом мы постоим на берегу Атлантического океана и поглядим вниз на рыбацкую деревню Назаре. Солнце уже заходит, и над морем легкая фиолетовая рябь. Там внизу открывается на редкость прекрасная картина: лодка к лодке стоят длинным рядом у берега, а одну лодку вытаскивают на берег упряжкой быков. Животные, остов лодки и сопровождающие рыбаки выделяются темными силуэтами на фоне золотого вечернего неба. Мы стоим и дивимся. То, что мы видим, несомненно является картиной двадцатого века, но за определенным во времени скрывается безграничность времен. Ведь вот так же это было столетия, а может быть, и тысячелетия назад. Мы почти пугаемся того, чтобы пойти вниз и увидеть эту картину поближе, а значит, в перспективе повседневности.

    Однако есть ли здесь повседневность в тривиальном европейском смысле этого слова? Рыбаки, которых мы встречаем внизу, без сомнения португальцы, но если посмотреть, как они стоят в своих серпообразных лодках или просто сидят на корточках на песке, то с таким же успехом почувствуешь себя и на Мальте. И как и там, тебя охватывает чувство, что ты перенесся во времена финикийцев. Нет, ощущение, которое у нас было там на высоком берегу, нас не обманывало: вблизи подтвердилось то, что издали казалось лишь призрачным предвестием. Лодки, стоящие вот тут на берегу, опять же обнаруживают вкус к цветному, о котором мы уже говорили. Нижняя часть до ватерлинии покрашена черным, а сверху цвета дерзко перемешаны: красные, желтые, голубые, а также нюансы коричневого и серебристо-серого. Кажется, почти не представлено зеленое. На фоне черных остовов все эти цвета великолепно выделяются в вечерних сумерках, у них появляется легкий глянец. Глазам такого мастера, как Ван Гог, здесь нашлось бы много материала для вдохновения. Почти все суда носят имена святых и снабжены знаком креста, видимо, андреевского или из времен орденского рыцарства. Чувствуется ли и тут, на этом небольшом пространстве, что-то от слияния рыцарского духа и мореплавания?

    Ясно, что для этих простых людей вся их жизнь является крестовым походом. Мы слышали, что рыболовство в этой зоне чрезвычайно опасно. Море требует много жертв. Это каким-то образом довлеет над людьми. Здесь не встретишь словесной развязности часов досуга, какую повстречаешь в районах Средиземноморья. Здесь особенная естественная серьезность; но серьезность, которая не давит и не угнетает. Женщины и девушки, которые сидят на берегу, вяжут крючками и на спицах, занимаются какой-то другой ручной работой, одеты в черные платья и платки; между ними играют маленькие дети, их и здесь, видимо, предпочитают одевать в светлые одежонки. На мужчинах темные брюки, сверху клетчатые или с ромбовидными рисунками рубашки в дискретных неярких тонах; на головах похожие на чепцы шапочки, задняя часть которых нависает над шеей.

           От первых почти статичных, оживленных только играющими детьми сцен наш взгляд отвлекается на идущую по прибрежной дороге маленькую девочку, которая схватила за хвост только что пойманную  серебристую тяжелую рыбу. Рыба, достающая почти до земли, еще извивается. Малышка победно улыбается, глядя на нее. Она, конечно же, не участвовала сама в поимке рыбы, но в ее детском поведении заключена гордость целых поколений победителей моря. Вот она проходит мимо дома, на фасаде которого написаны большие буквы “S” и “N”. Это морская станция спасения и помощи. Так что и здесь тоже нет недостатка в темном фоне.  Но это смягчается азурной голубизной боковой стены. Красочное и яркое в этой стране никогда не дает себя затмить полностью.

    Назаре и жизнь рыбаков прямо как на картинке, - размышляешь про себя опять, возвращаясь назад в наступившей между тем темноте. И говоришь себе, что это была явно односторонняя и отчасти даже выдуманная картина. Старину наверняка можно найти во многих местах, куда не так легко вступает нога постороннего. Однако и настоящий, глубокий смысл несомненно чувствовался во всем этом вопреки  всему мимолетному и поверхностному. Пескадор как один из древнейших образов страны был тут и есть. А когда машина доезжает уже до Кальдас де Райнха - пристанища португальской святой Елизаветы – тебе приходит озарение по поводу названия Назаре. Да ведь это же, как подспудно и чувствовал иностранец, попросту Назарет – название галилейского города поблизости от озера Генезарет. Разве Христос не призвал в свои апостолы несколько ярких личностей из рыбацкого племени у озера Генезарет? Видимо, не случайно простые рыбаки где-то там на португальском берегу поставили себя под защиту этого священного имени.

    С чисто внешней точки зрения важно еще раз вспомнить о том, что рыбак потому еще занимает столь выдающееся положение в португальской жизни, что рыболовство не только поставляет один из важнейших продуктов питания народа, но и является в стране одной из основных сфер занятости. При этом обнаруживается своеобразное соотношение: рыба, выловленная во внешних акваториях и в открытом океане, служит главным образом пропитанию местного населения, а пойманная в прибрежной полосе Португалии является основой рыбного экспорта. Треска “bacalhau”, которую ловят в основном в водах  возле Ньюфаундленда, Новой Шотландии и Гренландии, является для более бедной части португальского населения почти что хлебом. А сардины, отлавливаемые преимущественно на западном побережье Португалии, а также добываемый в северных и южных прибрежных водах тунец экспортируется во многие страны мира. По этому поводу могут возникнуть два соображения.  С одной стороны, речь идет о рыбах очень большой и очень маленькой; с другой стороны, обе они при обработке в оливковом масле, которое поставляется самой Португалией, представляют собой не столько деликатес, сколько нежные, легко разделяющиеся консервы. Познакомившись однажды со страной в целом, начинаешь искать что-то от ее характера даже в экспортной продукции.

    Наряду с пескадором мы  перед этим назвали и маринейро – моряка. На нем мы остановимся немного позднее. Сначала вернемся к мотиву «Les extremes se touchent» – крайности сходятся. Если в ходе дружеских бесед познакомишься с португальцами поближе, то узнаешь, что у них есть слово, в котором они интимным образом чувствуют отражение части своего естества. Слово называется “saudade”. При чисто лексическом переводе оно значит страстное желание, стремление к чему-либо, может быть, еще и «грустное воспоминание». Но если эти переводы преподнести португальским друзьям, то они только с легким сожалением покачают головой. И скажут, что что-то от того и от этого в их саудаде есть. Но «это» не то, а что-то «другое». Но из чего «это другое» состоит, они опять же толком не скажут. И тут понимаешь, что речь должна идти об одном из непереводимых слов вроде немецкого слова «гемют» или французского «шарм».

    Но очень удивляешься, узнав однажды, что в русском языке в самом деле есть два слова, которые способны пролить свет на то, что португальцы подразумевают словом саудаде и что они при этом слове чувствуют в глубине души. Рассматриваемые здесь слова – это, с одной стороны, тоска, а с другой стороны удаль.* Слово тоска может быть, конечно, переведено на немецкий словами «Sehnsucht», «Heimweh”, выражением “стремиться  выйти из нехорошей, гнетущей  обстановки”; более старое выражение «скука и боязнь», вставленное Гете в песню Клархен в «Эгмонте», тоже в какой-то степени соответствует, как и шведское слово “langtan”.      Но это чувство не без тонкого нюанса скептической рефлексии. Немного можно подумать и том, что мир воспринимается как бы в «помешательстве». «Помешательстве» в том смысле этого слова, в каком Рихард Вагнер использовал его в первой сцене третьего акта своих «Мейстерзингеров». Слово «удаль» в повседневной речи означает   смелость   или отвагу.    В похожих  на  баллады народных песнях почетно иметь удаль, быть удалым.  При наивном восприятии языка в этом слове заключено нечто от понятия «даль»Ferne. Кажется, это должно указывать на то, что слово среди прочего означает еще и стремление вдаль. И это стремление, налившееся волей, наполненное желанием подвигов, явно воспринималось душой восточного народа как нечто похвальное. Удалым мог быть только человек храбрый, готовый в неизвестной дали совершить неизвестные еще подвиги и при этом быть молодцом и преодолеть все опасности, пусть они будут хоть какими. При слове удаль вспоминается и искавший “avontiure” средневековый рыцарь, и его дух, наполненный жгучим желанием идти вдаль.

    Когда рассказываешь португальцам об этой замечательной паре сестер – о тоске и удали, то они прислушиваются и смотрят на тебя с выражением согласия. Происходит удивительное: чувства и свойства ощущений, рожденные далеко на востоке, кажется, быстрее переводятся тем таинственным, что носится в груди европейской сестры, живущей на крайнем западе. «Les extremes se touchent».

    В португальском слове саудаде как раз не только тоска – печаль по родине, скука по кому-либо, но и нечто от изначального волевого элемента удали. Только вот удаль здесь трепещет с легким минорным оттенком. Ведь это было величием Португалии в блестящую эпоху ее истории, что ее сыновья, наполненные отважной, жаждущей подвигов тоской по дальним далям, шли очень далеко и совершали деяния, формировавшие облик земли. Сегодня в душах людей живо воспоминание об этих подвигах, совершавшихся вдали и приводивших к покорению далей. Но одновременно есть и что-то вроде легкого сожаления, что эти подвиги уже совершены. Движения души еще продолжаются, но пространство, в котором они могли бы развернуться, физически сжалось. И это вызывает саудаде, в котором живет гордая сила на пару со сладкой меланхолией отречения. Но живет в нем, видимо, и еще одно, выходящее за любые грани национально-исторического. Пусть и в ином варианте, но и португальская культура, подобно итальянской и испанской, была мощным выражением души и ее сугубо чувственных сил. Переход в новое время приводил к великолепному владению миром вещей, однако своим «овеществлением» доводил людей до помешательства. Душе  становилось все труднее дышать. И потому в душе, когда она ощущает свою собственную субстанцию, шевелится скепсис по поводу блеска внешне упорядоченного, «ставшего» мира.

    Можно обладать в практической жизни всеми качествами современного человека, можно быть бодрым вплоть до разнузданной веселости, но в глубине души все еще  дремлет неудовлетворенная саудаде.


тоске и удали можно подробно прочитать в русском разделе этой работы – примечание Герберта Хана.
Tags: Европа, Португалия, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment