Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Португальские впечатления (третья часть).

    Но выражение «les extremes se touchent», кажется, в Португалии оправдано и еще в одном смысле. Люди, много поездившие по Европе и имеющие слух к языкам, всегда обращали внимание на то, что звуковой характер португальского языка в общем и целом напоминает известные славянские говоры. Этот факт настолько объективен, что  безо всяких прописан во введениях к курсам португальского языка. О «влияниях», столь ревностно искавшихся в эпоху позитивистско-материалистической филологии, конечно же, ни в малейшей степени речи не идет. Схожие духовные тенденции и похожие душевные переживания порождают и похожие формы выражения, в том числе и в  случае отдаленности во времени и в пространстве. Проявляющееся в определенных феноменах родство может в таком случае иметь и симптоматическое значение. Однако для изучения этого родства потребуется много научной точности и столько же художественного вкуса. Поэтому будет, конечно, оправдано, если мы в нашем схематичном изложении будем довольствоваться просто указанием на феномен звукового сходства.

    Помимо встречающейся как в португальском, так и в русском языках тенденции вместо заостренности и оформленности уходить при произнесении различных звуков к  широкому, диффузному и смягченному, есть еще и закрытое произнесение отдельных гласных, которое, если можно так выразиться, «режет уши». Так как явление с поразительным сходством встречается на западе в португальском языке и на востоке в русском и в других славянских языках,  оно указывает на артикуляционную базу, совпадающую до мелочей. Феномен можно «пощупать руками», если дать португальцу сказать свое любезное “obrigado” – «спасибо», и сразу после этого послушать русские «спасибо» и «пожалуйста». Слушатель окажется попросту в кругу одинаковых звуковых тембров.

    Но может быть, оставив в стороне все сходства, нам лучше ненадолго задержаться на еще некоторых звуковых явлениях португальского языка.

  Присущее этому языку свойство изменяемости, способность и даже, можно сказать, желание производить метаморфозы заметны особенно хорошо на примере звука “l”. Согласно способу его произнесения  “l” изначально звук открытый. Представление о тянущемся к свету, раскрывающемся зримо и осязаемо воплощено в растении. Если наше слово “лилия” указывает только на один сорт цветов, то эстонское слово «lill» означает цветы вообще. В этом слове звук «l» выступает в своей изначальной феноменальной форме.

    Отвлекаясь от еще более тонких нюансов, можно сказать, что в португальском языке звук “l” выступает в четырех различных формах или, если угодно, бывает четырех уровней. Прежде всего это форма, примерно соответствующая среднеевропейскому “l”, как, например, в словах “calor” = тепло, “estalrizo” = верфь, “mola” = перо, пружина. Далее следует форма «твердая», закрытая, звучащая чуть ли не ближе к “U”: например, в словах  “Miguel”, “Portugal”, “Setubal”. На противоположном полюсе есть попавшая под влияние звука «i» и растворенная им йотированная форма, соответствующая палатализированному «l» во французском слове “bataille”, а также «gl» в итальянском “bataglia”. Мы находим ее и в названии места «Batalha», в “bacalhau” = треска (слово, с которым мы уже встречались) или в “camarilha” = камарилья.  И, наконец, мы подходим к ступени, на которой звук «l» под влиянием палатализации и растворения полностью утрачивает свой изначальный характер и превращается в звук «ш», который по-португальски пишется как ch. Так, из французского  “plein” = полный и такого же испанского “lleno” в португальском получается “cheio”; французскому и итальянскому “flamme” и “llama” = пламя соответствует португальское “chama”; французскому “pleurer” = плакать в испанском соответствует “llovar”, а в португальском “chovar”. В последнем из приведенных рядов в испанском варианте представлена вышеупомянутая йотированная ступень, а в португальском речь идет уже о полном превращении.

           Можно даже говорит о ступени исчезающего звука «l», если учесть, что имеющиеся в других романских языках формы артикля le, la, lo в португальском языке попросту становятся формой «о» (произносится как «у»): “o porto” = гавань и одновременно название одного из крупнейших португальских городов, или “a ciencia” = наука.

           Изменяемость звуков, как мы ее ухватили здесь на небольшом, но не совсем незначительном примере, всегда является с точки зрения языковой психологии симптомом живости. Одним из наиболее живых языков в Европе, как мы еще покажем, является русский язык. В этой связи стоит обратить внимание, что шкала португальского «l» еще более ступенчатая, чем в русском языке.

                       Другим весьма заметным феноменом португальского языка является множество назальных звуков, причем как назальных гласных, так и дифтонгов. Мы бы недалеко продвинулись, если бы просто перечислили их без предварительной отработки фонетических обозначений. Но, к примеру, с назальными “а”, “о” и “u” мы имеем дело в словах “la” = шерсть, “sombra” = тень, “nunca” = никогда…, в слове “pao” = хлеб назальный дифтонг, который примерно можно обозначить как “au”. Характерным для этих португальских звуков является то, что они не свободно подвергаются назализации, а перед этим несколько попридерживаются. Когда неопытный иностранец пытается этому подражать, то сразу же появляется впечатление сдавленности. У говорящего на португальском языке по-настоящему, а тем более, конечно, у выросшего с этим языком такого эффекта не появляется, зато достигается  прелестный тонкий оттенок, который как бы обволакивает весь язык своего рода душевным покровом.

    Этими назальными звуками португальцы как бы протягивают руку живущему неподалеку европейскому соседу – народу Франции. Тем, что мы перед этим обозначили как «придержание» назальных звуков, уже указано на существенное различие между дикцией португальской и французской. И все-таки известная склонность к французскому, может быть, даже гениальное соответствие ему кажутся очевидными.

    Именно это гениальное соответствие раскроется, если мы сейчас оставим наш маленький фонетический экскурс и перейдем к другим  проявлениям португальской культуры. Так, особенно бросается в глаза, что некоторые слои португальского народа не только понимают французский язык, но и говорят на нем. Это происходит с таким совершенством, что иногда посреди португальского общества чувствуешь себя как во французском салоне. Такую степень чуть ли не естественного владения французским языком едва ли встретишь в других романских странах, например, в Италии или в Испании. Она обнаруживается или обнаруживалась раньше  у румынского народа, но во всяком случае в намного более ограниченных кругах. Из нероманских народов высокая степень французской языковой культуры была у русских в царское время. Но она была присуща только высшим слоям общества и за немногими исключениями обнаруживала неподражаемый славянский акцент. Так хорошо и так естественно, как португалец, даже образованный русский говорил на французском языке редко. Там на востоке хоть и были налицо склонность и даже дружеское отношение, но не было гениального соответствия между языками.

    Таким образом, в результате предыдущего рассмотрения перед нами предстает народ, который, с одной стороны, отличается сильными чувственными душевными нюансами, с другой стороны, обнаруживает известное родство с безграничностью и живостью русского духа, а с третьей стороны, имеет явную связь с французской культурой.  Но всем этим охарактеризованы только некоторые стороны души португальского народа. Мы должны посмотреть на еще одну, очень важную сторону. Она открывается нам, если мы вспомним о том, что некогда португальцы и испанцы были единым народом. В своих основополагающих докладах о миссии каждого народного духа (см. уже упоминавшийся цикл лекций в Осло и проч.) Рудольф Штейнер указывал, что душа португальского народа самостоятельно вступает в историю полуденного мира только с момента, когда Португалия приступила к выполнению своей морской миссии. Выражаясь иначе, только когда народ страны, открытой морю, отважился выйти в море, когда он превратил свое географическое положение в историческое движение, - только тогда и родилась Португалия в подлинном смысле этого слова.

    Чрезвычайно интересно увидеть, что этот процесс мог начаться только благодаря тому португальскому свойству изменчивости, которое мы уже знаем по другим проявлениям. Когда мотив географических открытий уже звучал в воздухе, когда пришли в брожение силы саудаде в смысле тоски по далям, тогда оказалось, что не было моряков, выросших до уровня новых задач. Как только корабли удалялись от побережий слишком далеко или вообще начинали плыть в неизвестность, команду охватывала паника. Со стойкостью суеверия господствовала боязнь заплыть в какой-то момент в окружающую мир пропасть. Уже воспринятые образованными людьми представления о шарообразности земли совершенно не разделялись народом. И как только подобный страх поселялся среди команды, уже не помогали ни угрозы, ни уговоры. Люди просто восставали, и нередко доходило до бунтов с тяжкими последствиями. Таким проявлениям долго не могли ничего противопоставить. И было сказано: нужны капитаны и штурманы, которые помимо знания морских наук обладают таким личным мужеством и авторитетом, что способны увлечь за собой боязливую или измученную страхом команду. Люди мужественные и авторитетные - –говорилось далее – у нас уже есть, но им к несчастью не хватает морского образования. При этом имелись в виду рыцари. И тогда появилась новая идея. Была ли она принесена извне или же сама вспыхнула в душе рыцаря, но в один прекрасный день было решено: некоторые рыцари должны были решиться стать моряками.

    Если принять во внимание весь менталитет и в особенности предрассудки того времени, то поначалу идея казалась абсурдной. Но она получила неожиданную поддержку «свыше», потому что за ней стояли дух времени и рождавшаяся душа португальского народа. И произошло нечто весьма необычное: португальские рыцари действительно были обучены теории и искусству навигации. Писавший на средневерхненемецком языке Гартман фон Ауе, как известно, начинает своего «Бедного Генриха» словами:
 
                                Был рыцарь столь ученым, что
                                он  в книгах мог прочесть все то,
                                что сам хотел там написать.

    Так что удивительным было даже то, что рыцарь мог читать книги. А то еще более удивительное, что произошло в Португалии на заре нового времени, оправдывало появление португальского «Гартмана фон Ауе». В писателе Камоэсе спустя поколение после открытия Америки проявились чувства подобного рода. Но даже больше писателей удивлялись, по-видимому, сами моряки, выходя теперь в дальнее плавание под руководством рыцарей, знавших море. Страх явно все еще сидел у них в жилах. Но что из того? Показывать его стало глупо и бесполезно. Мятеж же на море был бы равнозначен самоубийству. Потому что разговор у капитанов-рыцарей или у штурманов-рыцарей был короткий: кто не хотел повиноваться, должен был нарваться на шпагу. И если теперь выбор был между лишь только возможной, нарисованной трусливой фантазией гибелью вдали и верной  смертью или верным заключением в кандалы вот тут поблизости, то выбор делался быстро: люди про себя боялись и роптали, но помалкивали и плыли дальше. Между прочим, сведения об этом «новом стиле» плавания разошлись быстро. Люди, которых нанимали, знали, что им предстоит. И постепенно еще на земле происходил необходимый отбор команды. Все более и более дальними становились пункты назначения экспедиций; ворота для великих географических открытий отворились. Но до начала современного мореплавания существовал еще один момент, над которым, пожалуй, стоит немного подумать. Мы как дети двадцатого века привыкли к тому, что серьезные достижения совершаются на основе серьезных знаний или серьезных технических навыков. Сегодня уже считается наивным, а скоро будет просто смешно спрашивать  о моральных предпосылках достижений. Так было не всегда, и так, видимо, не будет всегда  - применительно к ожидаемым в будущем достижениям нового сорта. Кто в древности хотел проникнуть в мистические таинства, тот должен был подвергнуть свое естество моральному очищению; и ему приходилось работать над укреплением своих духовных добродетелей не по-филистерски,  не по-педантски, а в смысле настоящей закалки. И поэтому глубоко впечатляет, когда узнаешь, что у истоков великих географических открытий стояли сознательно призванные силы мужества, а не просто новое революционное знание. Мужество, бывшее у рыцарства, поначалу не было чем-то новым, оно являлось достоянием, завоеванным столетиями в боях и в бедах. Но, ступив благодаря мореплаванию на новые пути, оно приобрело и новые формы выражения, новые качества. Эта метаморфоза  качеств средневековых в доблесть нового времени, происшедшая под знаком духа нового времени,  дает Португалии право на почетное место в европейской истории.

    За всем тем нельзя забывать о том, что в мужестве рыцарей присутствовали и религиозные мотивы совершенно конкретного свойства. Многие из них были членами духовных рыцарских орденов, сформированных по образу ордена темплиеров, например, орден Христа или орден Калатравы. То, что делал член подобного ордена, исходило не только от его инициативы. Отдельный поступок благословлялся жившим в духовном мире опекуном  и руководителем, которому подчинялись во всем. В каком-то смысле весьма поучительно вспомнить о том, что для многих этих рыцарей духовным патроном был Сант Яго – святой Яков, хранитель надежды. Ведь надежду можно, видимо, с одной стороны назвать доверием к тому, что пребывает еще в неизвестной дали, что идет к нам издалека. Разве такая духовная добродетель не полностью соответствует тому, что жило в груди мореплавателей, отправлявшихся к незнакомой, еще неясной цели, полностью доверяясь ей?

    Действительно, именно такой связи мы обязаны названием африканского мыса – Мыса Доброй надежды. Когда в 1486 году, то есть за шесть лет до экспедиции Колумба, Бартоломеу Диас миновал страшный «Мыс Бурь» - cabo tormentoso, его преисполнило гордое торжество. В то же время он был полон сознанием того, что именно Святой Якоб, Сант Яго был вдохновителем этой экспедиции, которая впервые исследовала действительную протяженность африканского континента с его западной стороны. Таким образом наименование, в результате которого мыс стал «Мысом Доброй Надежды», было осознанной жертвой, принесенной в благодарность.

    И в данном случае мы взяли лишь некоторые симптоматические события из большого числа других. Но может быть, они уже, без более подробного разговора о португальских мореплавателях, показывают, что рядом с рыбаком-пескадором в качестве представителя Португалии можно поставить и образ моряка-маринейро. Уже упомянутая белемская башня, от которой Васко да Гамма начал свое великое путешествие, сама по себе во всей ее красоте и простоте становится для посетившего Португалию символом необычайных сил, излучавшихся отсюда в мир. Белемом называется по-португальски Бетлегем. Это напоминает нам о том, что мы уже встречали в Португалии «Назарет». Приятно думать, что этот «приговоренный к морю» народ заново создал и Назарет, и Бетлегем, и поставил их у воды. Совершенно особенное отношение к мореплаванию нашло свое выражение среди прочего и в том, что при гроссмейстере ордена Христа Альфонсе V в Сагресе была основана первая в мире школа мореплавания. Насколько велик в народе был интерес и энтузиазм к маринейрос, видно из того достопримечательного факта, что мореплаванием интересовались до темы катастроф и следов катастроф включительно. В семнадцатом веке в Португалии появилась доподлинная «История кораблекрушений». Она была издана ученым Бернардо Гомешом де Бритосом под заголовком «Historia tragico-marituma».
Tags: Европа, Португалия, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment