Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Франция. Чувство порядка, структуры и меры.

Из сказанного почти  органически вытекает дальнейшее: француз одарен архитектурно-художественным чутьем порядка. Можно было бы говорить о гениальной способности к размещению. Не в последнюю очередь это качество пошло на пользу  постройкам Парижа. В Европе, конечно, целый ряд прекрасных больших городов. Но если многие из них своим положением и своим расположением были просто одарены природой, то красота Парижа является большей частью делом рук упорядочивающего все человека. Когда глядишь с высоты Нотр Дама на пеструю жизнь всемирного города, то появляется чувство необычайно удачных пропорций. С центром в Сене на острове Ситэ город простирается во все четыре стороны с редко встречающейся уравновешенностью, со сразу заметной  гармонией.

    Или же однажды вечером перед посещением французской комедии бросаешь взгляд от Тюильри на ясно очерченный обелиск на площади Согласия и на темноватую массу Триумфальной арки вдали. В такие мгновения получаешь чувство легкой здоровой окрыленности, необычайно благотворного полета. Всем своим телом чувствуешь: эти размеры взяты правильно. К этому добавляется, конечно, еще и то, что душа попадает под волшебство того художественного средиземноморского света, о котором мы говорили словами Виктора Гена, что он узкой полоской достигает Парижа. Все видится пластично, все вырисовывается с приятной четкостью. И поистине не надо быть на одной из цветистых набережных Сены, чтобы почувствовать, что этот проникший на север свет придает атмосфере Парижа что-то от дионических ароматов. «Вином Диониса» назвал это однажды Карл Шуберт, один из виднейших сподвижников Рудольфа Штейнера.

   Если подумать о гармоничном географическом положении страны в целом и о пропорциональном расположении столицы в частности, то впечатление такое, что тут людям посчастливилось воссоздать в свободной вариации гармонию, уже подаренную  природой.

    Политико-управленческое разделение на округа своими больше абстрактными, почти геометрическими формами еще раз обнаруживает ясный и выверенный порядок.

    А если мы еще раз обратимся к языку, то сможем увидеть, что в строении предложений, в области синтаксиса действует все тот же принцип архитектурной ясности, который только что проявлялся перед нами при созерцании Парижа. Когда француз говорит, то он так обрабатывает предложения, что мысль доходит до слушателя ясным и отчетливым образом. А что относится к слушателю, то же самое в едва ли не еще большей степени относится и к читателю, воспринимающему хорошо изложенный письменный французский язык. Значительную часть анализа, которую нам обычно в качестве слушателей или читателей приходится проделывать, здесь уже осуществлена самим языком. Это, в частности, привело к  тому, что философские труды авторов других национальностей легче читать во французском переводе, нежели чем в оригинале. Но за этим постоянно выделяемым преимуществом нельзя забывать и о том, что любой перевод является одновременно и ограниченной интерпретацией и что ясность изложения подчас может быть за счет полноты содержания.

    Во всем феномене французской речи ясность расположения и прозрачность анализа выполняют чрезвычайно важную функцию. Мысль, которая при стремительно текущей речи могла бы потерять свои очертания, этими двумя качествами все время ухватывается, очерчивается вновь, и язык при всей его подвижности сохраняет почти что идеальное равновесие.

    Между прочим, француз проявляет себя аналитиком даже в своих повседневных житейских привычках. Это особенно относится к еде. Если в большой французский ресторан придет, например, голландец, швед или немец, то он встретит много такого, что приведет его в изумление. Для начала он узнает, что принятие пищи  не быстрое дело, а почти что праздничное мероприятие, на которое следует отпускать много времени. Например, в немецком языке только для избранных, торжественных обедов используется глагол «dinieren». Француз даже не из очень обеспеченного слоя общества «динируется» ежедневно при каждом серьезном приеме пищи. Тут не просто после вступительного супа выставляются на стол все собранное из разных горшков и сковородок, а разнообразные дары кухни сервируются в отработанной, хорошо понятной  последовательности. Салат, овощи, жаркое, иногда даже и «pommes frittes» не заявляются  компанией, которая кажется французу вульгарной, а мило и чистенько приходят друг за другом. Между ними постоянно происходит смена подстилок и приборов. Одно из следствий этого индивидуализирующего блюда распорядка в том, что аппетит учатся раскладывать на более длинную дистанцию. Чисто объективно здесь требуется умеренность.  Другое следствие в том, что каждый вид еды или «блюдо» совершенно естественно рассматривается как бы под лупой; в случае чего оно не сможет спрятать свое сомнительное качество за спиной другого блюда, оно вынуждено само по себе «чем-то быть».

    Может быть, интересно услышать, что новейшие исследования физиологии питания хвалят такую «аналитическую» манеру еды на основе наблюдений и рекомендуют ее на будущее европейской кухне вообще. Человеческий организм намного лучше извлекает достоинства и «оттенки» из различных материалов, если имеет возможность в небольших паузах концентрироваться на них каждый раз заново. Если так, то стоит пожалеть о том, что многие французские рестораны  в последние годы, видимо, в согласии с общей туристической тенденцией, начали приспосабливаться ко вкусам и привычкам других стран.

    Ясно, что естественные вкусы французов противятся всевозможному смешению или совмещению, которое у немцев называется «один горшок - Eintopf», а у голландцев «stamppot».Это почти что притча во языцех. Во всех сферах французу чуждо то, что приводит вещи в более или менее неразборчивое состояние. Следует уметь присмотреться, чтобы соблюсти меру, а «соблюдение меры» есть неписанный, но священный закон для этой обычно столь темпераментной нации.

    Житейские привычки, укоренившиеся столетиями, сами внесли в язык много такого, что требует соблюдения меры. И опять же в соблюдении меры не только значительная часть внутренней дисциплины, но и тонкое, ощупывающее, даже предоставляющее свободу внимание к людям и вещам вокруг нас. Чего только нет в «силь ву пле», которым француз предваряет свои требования и даже приказы! Можно ли это и впрямь верно перевести немецким словом «пожалуйста –bitte», таким, каким оно обычно употребляется?

    Вспоминается один эпизод во французском сенате. За длинным и элегантным докладом последовали ответы на вопросы; ответы на вопросы сменились дискуссией; дискуссия превратилась в горячую, ожесточенную и в конце концов в страстную словесную битву; почтенные, отчасти уже седовласые, сенаторы, казалось, были готовы наброситься друг на друга с кулаками. Колокольчик председателя звучит бессильно, брожение нарастает. Тут выступает один из служащих в униформе с тростью с набалдашником, сначала стучит тростью и кричит громким, но отнюдь не грубым голосом: «Silence, Messieurs!…Sil vous plait…» Перед «силь ву пле» заметная пауза, а конец последнего слова отчетливо растягивается. «Спокойствие, господа, если вам угодно», - так можно это перевести дословно.  И гляди-ка – «это угодно»! Пожилые забияки вдруг отходят друг от друга, некоторые даже улыбаются. Беспорядок улегся. Призыв не непосредственно вошел в волю других. Возможность разбить друг другу головы полностью оставалась, но у нее на пути встало чувство меры участников. Но каким-то образом апелляция была и к имеющемуся у каждого французского гражданина наследию цивилизации и нравов. И такой способ, и только такой, только и действует, если во Франции  надо чем-то распорядиться или что-то приказать.
Tags: Европа, Франция, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment