Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Франция. Иррациональное против рационального.

Герберт Хан. О гении Европы. Франция. Иррациональное против рационального. «La folie», «le charm»

  В способности к размещению, в композиционной одаренности мы имели дело с рациональным элементом, а в тонкой игре чувств с элементом иррациональным. Эта иррациональная компонента в значительной степени определяет характер французского языка и темперамент души французского народа.


    Сколько всего по-настоящему французского узнаешь уже одним тем, что немного почувствуешь значение слова “folie”. Если справиться об этом ключевом слове в одном из карманных словарей, то в немецком языке найдешь переводы «дурость», «безумие», «глупость».  И действительно, в слове “folie” есть что-то от всего этого и многое другое, что вообще не поддается переводу. “Folie” – это противоположность понятному и прозрачному, как стекло; это то, что, кружась и танцуя, поддавшись влиянию минуты и обезумев, разбивает вдребезги прозрачную ясность стекла; это еще и все то, что на длинных житейских дорогах поддерживает в человеке иллюзии; это мчащееся слепое и опьяненное безумие, это отвергающее само себя с невидимыми слезами стремление к смешному, это все это, и ничто из этого не все,  это больше суммы всего означенного, - это, короче говоря, то, что совершенно иррационально.

    Опять же весьма характерно для гения Франции то, что один из лучших философских и математических умов Франции Блез Паскаль стал автором наиболее значительного изречения о “folie”. Изречение мы находим в его знаменитых «Pensees»:

           «Les hommes sont si necessairment fous, que ce serait etre fou par un autre tour de folie, de n’etre pas fou» . Примерный перевод таков: «Глупость столь необходимо присуща нам, людям, что не быть глупым значит все-таки быть им, но незаметно».

  Эта россыпь мыслей блестит как  жемчуг, и в ней есть что-то из непостижимых морских глубин души французского народа, и в то же время эта россыпь является небольшим шедевром искусства шлифования мысли. Если пожить с ней подольше, то станешь восторгаться не только ее искрометным остроумием. Начинаешь чувствовать все больше и больше, как много в ней заключено философии бытия. И понимаешь, что среди прочего в этой россыпи сказано: среди дурашливой глупости и круговерти масок на карнавале учись тому, что вся твоя жизнь есть часть карнавала, на котором на тебе как раз  вот эта и именно эта маска, на тебе, весьма охотно носившим бы и другую; частица безумия и дурашливости в этом мире  в каждой мелочи, и только все вместе, только великое серьезно. Наверно, так сказало бы  за себя само слово “folie”, и так же это могло прозвучать в душе глубоко верующего Паскаля.

    В молниеносном постижении этой истины француз сбрасывает с себя часть той тяжести, которая стремится превратить человека в филистера. «Невесомость» же, а не просто беззаботность или легкость, есть то, что живет в другом иррациональном парне – в “charm”.

    Шарм можно сравнить с пыльцой на крыльях бабочки. Мы  никогда не сможем ее понять, если стряхнем ее с крыльев и потом станем ее разглядывать. Мы обязаны в одно мгновение заметить игру ее красок, когда бабочка в полете. И в то же время это та самая земная пыль, задуматься о которой большей частью похвально. Видимо, мы здесь находим что-то от того великого, что имеет в виду Гете, говоря в первой сцене второй части «Фауста»: «В цветистом отблеске мы жизнь имеем».

    В своих тонких красках и тонах шарм может явиться перед нами из небольшого чего-то, из черты и так незаурядного или даже прекрасного лица, из выделяющейся цветом полы платья, из веселой наивности при совершении языковых ошибок, из особого блеска над ландшафтом. Он в первую очередь исходит от людей, от отдельных личностей, и передается предметам, к которым люди прикасаются, которые изменяют или преобразуют. В еще не освоенном людьми северном исконном ландшафте так же мало шарма, как и в тропическом лесу с его дикой роскошью.

    Шарм проявляется в нас как изумление еще до начала мыслительного процесса, он в крайнем случае является вступлением в мыслительный процесс.  А может быть, он является вступлением в чувство – в такое чувство, которое, само того еще не зная, уже утвердилось в своем предмете и привязалось к нему.

    С точки зрения истории слов шарм предположительно происходит от латинского “carmen”, то есть от поэтически-музыкального, от песни, от песни поначалу магической, от волшебства. Таким образом, история может отослать нас к тем временам, когда слово не только сообщало и значило, но обнаруживало еще и отблеск силы действа. Но мы должны иметь в виду, что шарм перестает быть самим собой, если действительно начинает околдовывать. Он вправе только приблизиться к волшебству, но при этом останавливается, приглушенный каким-то таинственным способом.

    С другой стороны, он настолько приближается к своему предмету, что явно отличается от того, что мы называем «привлекательностью». В привлекательности,  эстетику которой гениальнее всех описал Шиллер, заключено светлое, легкое, миловидное и ясное; она отпускает нас настолько, чтобы мы могли на нее поглядеть. Шарм же заставляет нас быть заодно с объектом восхищения, он делает так, что мы сливаемся с ним.

   Стекло лучше всего отражает, если с тыльной стороны у него покрытие, в котором  спрятался «Меркурий». Шарм - это нечто вроде эфирного покрытия на том стекле, в котором может мельком отразиться душа. Но правда ли он связан только с душевным? Мы вновь вспоминаем о том, как интимно связана душа французского народа со стихией воды. В таком случае в том шарме, который во французском ландшафте, можно увидеть что-то вроде сублимации воды. Или же мы можем почувствовать напоминание о том, что первые обитатели страны кельты были связаны с родниками. Речь шла о душевной связи, которая проявлялась и в обрядах. Если десятилетиями живешь вместе с естеством французов, можно в некоторых местностях почувствовать что-то вроде дуновения от таких обрядов: изначально душевное, ставшее сегодня прекрасным. И тогда шарм кажется душевным покрывалом Галатеи, развевающимся над всей страной: изначальный французский ландшафт легко покрывается им.

    Оставим шарм скользить и дальше под этим покрывалом. Но не будем с ним прощаться, не сказав тихонько о том, что у шарма есть хотя и непохожая на него, но все же родная сестра в лице славы как элемента русского ландшафта.
Tags: Европа, Франция, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment