Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Язык творят и дамбы, и плотины... (окончание)

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Язык творят и дамбы, и плотины, и все, что между ними (окончание).


    Посреди прекрасной игривой изменчивости ветра и облаков над голландским ландшафтом, посреди текучего водного окружения желанным центром притяжения становятся пасущиеся коровы. Вокруг них что-то вроде космического покоя, но в то же время в них и земной уют, и благодатная связь с землей. Этим коровам тут особенно благодарны за то, что они вот тут и что они делают землю роднее. И поэтому явно не случайно нидерландский язык создал целый ряд речевых оборотов в связи с коровой – “de koe”. Мы можем привести опять же только некоторые из них. Конечно же, от хлопот и мучений, столь обильных в крестьянской жизни, произошло выражение «много коров – много хлопот» - “veel koeien, veel moeien”. Еще одно выражение прямо-таки выхвачено из нидерландского ландшафта: “zijn koeties op het droge” - «держать своих коров в сухом месте», то есть хорошо зарабатывать, иметь хорошее хозяйство.

    А тратящий больше денег, чем позволяет заработок, совершает ту глупость, что «едет верхом на корове» – “hij rijdt op de koe”.

    В прежние времена быки и коровы охотно принимались за меру богатства. Это, в частности, отразилось в латинском языке, где непосредственно связаны “pecus” = скот и “pecunia” = богатство, состояние. И готический язык в том виде, в каком он дошел до нас благодаря Вульфиле, называет богатого «имеющим много скота» – “filufaihs”. Отзвук таких представлений мы имеем и в нидерландском языке, в котором образом или, может быть, даже понятием коровы обозначается что-то большое, значительное количество чего-то. Если в определенной массе нет недостатка в чем-то или в ком-то, то говорят: «Тут все коровы на месте» - “het scheelt geen koe”.

    И для измерения времени тоже используется корова, хотя и в более подвижном виде. Если дела затягиваются, если переговоры длятся бесконечно, а решения все время отодвигаются, то говорят со вздохом: «За это время и корова могла бы отелиться» - “op dien tijd zou een koe kalven”.

  Если обещания и уверения слишком уж легко сыплются из уст, то это называется «обещать корову с золотыми рогами»- “koeien met gouden horens beloven”. По-немецки в этом случае говорят «обещать голубизну с неба», и в этом довольно сильно ощутимы характерные различия в темпераментах и в углах зрения двух языков.

    Со следующим речевым оборотом мы полностью окунаемся в культуру нидерландского крестьянства. В нем незамысловато сопоставляются два судьбоносных в крестьянской жизни действия: покупка коровы и сватовство. «Лучшие коровы  в хлеву пасутся» - “die beste koeien worden op stal gezocht”, - так это звучит. Подразумевается, что не следует обручаться с девушкой, а тем более жениться на ней, пока не увидишь ее в домашнем окружении.

    Что коровы и телята дают материал для беседы, это считается естественнейшим делом на свете. И поэтому “over koetjes en kalfjes praten” - «говорить о коровах и телятах» – означает попросту «распространяться о повседневном».

    Наконец, значительный вес и слабая подвижность коровы нашли отражение в одном грубом высказывании. Если хотят сказать, что к чему-то не расположены (по-нидерландски “lustig”), то говорят: «Мне это как птичке по имени корова» - “ik ben zo lustig als een vogeltje dat koe heet”.

    Одним из главных продуктов нидерландского молочного животноводства, так называемого “zuivel”, является сыр – по-нидерландски “de kaas”. Если вспомнить известный во всем полуденном мире вид Алькмарского сырного базара, станет понятно, что здесь можно увидеть что-то для Голландии весьма характерное. Ссылку на сыр мы встречаем во множестве выражений. Если кто-то слабо разбирается в вопросе, то он «не ел (оттуда) сыра» (который там изготовлен) – “hij heeft er geen kaas van gegeten”. Сыр оценивается так высоко, что в грубом выражении означает даже саму жизнь. Если кто-то погиб от несчастного случая или на войне, то он «лишился сыра» - “er zijn kaas bij ingeschoten”.

    Смысл слова перестает быть столь возвышенным в выражении «продавать сыр», которое идентично понятиям «хвастать», «рассказывать охотничьи небылицы»; “hij verkoopt kaas”, - совершенно трезво говорит в этом случае голландец. Не особенно привлекательно сыр выглядит и в выражении «это все мне сыр» - “daar heb ik kaas an”. Это примерно равнозначно с немецким «это мне все  колбаса». Опять же для истории и народной психологии показательно, как характерным образом отличаются друг от друга образы в двух разных укладах жизни. Немец, которого, например, на востоке полушутя-полусерьезно называют «колбасником», себя здесь оправдывает. Мы уже видели, что он швыряет «колбасой в ветчину» там, где голландец использует шпроты и треску.

    Гениально меткими и острыми словами клеймится старик, все еще заглядывающийся на девушку. В этом случае нидерландская народная шутка говорит о  том, что он едет по стране на (торговой) повозке и «предлагает сыр» - “hij rijdt met kaas rond”.

    Деревянный башмак – “de klomp” – своим материалом и формой нисходит к глубокой древности. Поначалу он приносил огромную пользу всюду, где селились рядом с водой или в болотистых местностях. То, что отдельное дерево значило для человека, то же для ноги значил и деревянный башмак: первое примитивное средство, позволившее подняться над водной стихией, защититься от нее. Обыкновенная шаланда как средство водного транспорта могла быть прообразом еще более неуклюжих маленьких изделий, в которых помещалась человеческая нога. И хотя деревянный башмак был распространен и в других странах, как, например, “sabot” во Франции, но особенно он подходит ко всему, происходящему «между дамб и плотин» то есть в Нидерландах;  он на месте там, где идет покорение воды.

    Если фантазия других европейских народов слишком часто и преувеличенно рисовала нидерландца в деревянных башмаках, то и сам он явно не мог никогда отделаться от ощущения тяжести, нагрузки от такого башмака. Эти «шаланды» не скользят весело по воде, а тащатся по мокрой и вязкой земле.  Но особенно плохо в них на льду. Тут пришлось приобрести немалый опыт, из которого и появились два выражения народной мудрости. Если кто-то подходит к делу неосторожно или будучи плохо информированным, если он, например, необдуманно вступает в дискуссию неподготовленным, то он «идет в деревянных башмаках на лед» - “met de klompen op het ijs”. Если же у него, напротив, хватает осторожности и чувства такта, то он «не идет в деревянных башмаках на лед» – “hij blijft met de klompen van het ijs”.  И все же этот кломп,  как бы он ни тянул, в какой-то степени давал чувство безопасности. Потому что если вдруг ничего больше не понимаешь, если, грубо говоря, «обалдел», то восклицаешь: “nu breekt mijn klomp” – «у меня деревянный башмак треснул!». Если такое состояние продолжается или усиливается, то голландец вспомнит о своем морском характере и скажет: «Я потерял направление (или ориентацию) на север» - “ik ben de tramontane kwijt”.

    Упоминание о деревянном башмаке в связи со льдом могло бы напомнить нам, что следует на водное хозяйство Голландии поглядеть не только  летом, но и зимой. В этой части суши бывают морозы без снега, из-за которых страну покрывают блестящие зеркальные поля. В еще не столь давние времена это случалось чаще, чем в нынешнем двадцатом веке. Именно эти блестящие, растянувшиеся вдаль поля превращали Голландию в первобытный рай для конькобежцев – “schaatsenrijders”. В своей здоровой и свежей естественности в них было то, что ныне доживает в описанном нами «фитсен» в виде более технизированном, более отделенным от личных качеств человека. То, что обычно делалось трудом тяжелым и упорным, зима как один из старейших мастеров плотинного искусства проделывала в считанные мгновения: укрощала водную стихию и клала ее к ногам человека. И было прямо-таки райским наслаждением превратиться и в руль, и в парус и заскользить, даже полететь на изящных маленьких корабликах. Ни заборы, ни снежные заносы, ни какие-либо другие ограничения не сбивали дыхания и не мешали радости: можно было отмерять целые мили, не думая ни о чем другом кроме этой быстрой езды.

    Не случайно нидерландские художники, столь охотно вводившие в живопись народные мотивы, представили нам детей своей страны как раз в процессе такой вот прекрасной расслабляющей деятельности.

    Нидерландские коньки “schaats” сняли с уроженцев страны  чувство тяжести от деревянного башмака кломпа. «Он хорошо бегает на коньках» - “hij rijdt een goede schaats”, - это выражение ведь следовало понимать не только в буквальном смысле, но и в переносном. Если же кто-то сделал что-либо неподобающее, то он «побежал на чужих – или на кривых – коньках» - “een vreemdeof scheve schaats gereden”.
    Именно бегу на коньках мы обязаны нидерландской народной поговорке, которая гениальна в своей абсурдности. Звучит она так: «На коньках учатся летом» - “schaatsenrijden leert men in de zomer”. Услышав впервые, качаешь головой и думаешь, что неверно понял. Но, услышав то же самое предложение во второй и в третий раз, удивленно спрашиваешь себя: как же так, разве столь во всем прочем благоразумные голландцы совсем позабыли, что летом коньки отдыхают, висят на гвоздике или лежат себе в сундуке или в ящике? Или здесь нарочито дурацкая фраза, которой хотят тебя поддеть? Но ни то, ни другое неверно. Пословицы могут быть облачены в форму шутливую или гротескную, но в них всегда есть зернышко мудрости. Разумеется, голландец ни на секунду не забывает, что летом коньки – schaatsen – лежат без дела. Но он столь же мало забывает о том, что вместе с коньками отдыхают и живущие в каждом конькобежце навыки, вся та большая или меньшая ловкость, какую удалось приобрести минувшей зимой. Будучи наблюдательным, голландец заметил, что навыки хоть низшего, хоть высшего разряда, даже если они какое-то время не используются, никогда просто так «на склад» не отправляются. Они в это время растут и зреют, и мы с радостью убеждаемся, как они выросли и закрепились, применяя их вновь после длительного перерыва. А в перерывах все, что мы умеем и что делаем, в руках создателя.

    Без сомнения здесь та высшая истина, над которой гений Голландии задумался когда-то, создавая слово “schaatsenrijden”. Мысли наблюдавшего себя самого наблюдателя направляло не только радостное напряжение конькобежца, надевшего вдруг коньки в первый погожий зимний день. Творческий трудовой опыт заявляет здесь о себе, исходя из подсознания этого особенно трудолюбивого народа. О многом говорит и то, что люди, построившие плотины и дамбы, могут говорить о цене передышки и с пафосом, и с юмором. Образами, разбуженными в прошлом, здесь говорит истина еще совсем свежая и вполне актуальная.
Tags: Европа, Нидерланды, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment