Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Вондел – Спиноза – Рембрандт (продолжение)

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Шкала другая: Вондел – Спиноза – Рембрандт (продолжение)

           Если благоговейная, чувствительная и глубоко сочувствующая душа Йоста ван ден Вондела возвышается до образного восприятия небесной иерархии, то философ Барух Спиноза идет другим путем. Его путь тоже можно назвать иерархическим, только в самом Спинозе иерархия поблекла; все иерархическое целиком и полностью обратилось в мышление и стало философским методом.

    Спиноза жил в 1632 – 1677 годах, и таким образом был современником Вондела. Но инструментом его творчества было уже не теплое чувство, движимое эхом старых воззрений и полнотой веры еще не ушедшего средневековья, а ясная, остро отточенная мысль. Рано изгнанный за еретическую смелость ума из своей первоначальной еврейской общины, он организует свою внешнюю и внутреннюю жизнь так, что полностью посвящает ее самоотверженной и преданной службе разуму. Все телесные потребности он сводит до простого аскетического уровня, все свои эгоистические душевные наваждения он стережет  и подвергает строгой самокритике. К тому же на хлеб насущный он зарабатывает ремеслом, которое способно деятельностью рук поддержать точность производимых в голове мыслей: он шлифует стекла, поначалу для очков, а потом и для других оптических устройств.

  Его главное произведение «Этика», написанное с безупречной логикой, похоже на огромную пирамиду. В основу положены понятия Бога и природы, мышления и протяженности. И если Бог и природа уже в самом начале представляются родственными по своей сути по формуле Deus sive natura,  то на вершине как бы в одной точке соединяются и все линии  мыслительной конструкции. Аспекты, которые до того трактовались по отдельности, пронизывают друг друга.

    Если проследить шаг за шагом этот метод, который сам Спиноза называл геометрическим, то можно вспомнить еще об одной вещи. Невольно вспоминаешь геометрическое строение Голландии, которое в любое время видно с воздуха. И появляется мысль о том, что можно усмотреть гениальные соответствия между мыслительной структурой Спинозы и структурой культурного ландшафта у него на родине. Конечно же, не в смысле совершенно здесь неприемлемой причинно-следственной связи, а просто как феномен.

    Но с какой бы точки зрения ни подходить к «Этике» Спинозы, геометрический и математический характер его метода попросту является данностью. И тем самым больше, чем это обычно бывает в отношении философских систем,  развито предубеждение у наблюдателя или читателя. Они чувствуют, что имеют перед собой достижение мысли, которое так навсегда и останется продуктом разума, каким бы грандиозным и гениальным оно ни было в общем и в частностях и как бы им ни восхищаться. И как раз в результате такого предубеждения подобному достижению приписывается холодность, бедность чувств, даже, может быть, бесчувственность. Не то чтобы, правда, наблюдатели и читатели, искушенные в философии, позволяли себе такие суждения, но многие другие это делают.

    Таковые предрассудки еще при жизни Спинозы подтверждались, видимо, и его собственными высказываниями. Среди записей, которые делались теми или иными его собеседниками, обнаруживаются и такие:

    «Считать, что несчастье не так сильно, если разделяется другими, - признак величайшего невежества, и мало здравого ума в том, чтобы отнести к утешению общность страданий».

    Можно ли из процитированного высказывания заключить, что Спиноза отказал бы своим соотечественникам – если бы так встал вопрос – в благородном качестве сострадания и повседневного участия? О его жизни рассказывается столько о проявлениях настоящей простой человечности, что предположить такое невозможно. Разве в этих словах не чувствуется больше гордости, даже героизма изгнанного и покинутого, которому надо было в одиночку справиться с тем, что на него возлагалось; а в конце концов и хотелось справиться в одиночку?

    Спинозу воодушевляло представление о божестве, все проникающем, закономерно управляющем всем происходящим в природе, всей историей. Он так восхищался божественными законами, что отдавался им сам всеми фибрами своей души и тем самым жертвовал собой во имя объективности. Для субъективного у него в мыслях места не оставалось. Но по мере того, как он отчуждался от самого себя, в глубине его души все сильнее разгоралась искра высшего «я». И эта искра была тем, что зажигало и воздействовало сквозь холодные стены мыслительной системы. Потому что из «Этики» произрастали не другие системы, а художественные вдохновения и религиозные чувства широкого размаха. Можно вспомнить хотя бы о том, чем Гете при построении своего собственного духовного мира был обязан Спинозе. Одинокий философ по праву назвал свое произведение «Этикой». Именно подспудно заключенная в нем этика воздействовала больше, чем записанные в нем мысли. Шаг за шагом приходили к ней тоже одинокие, сильные  своей индивидуальностью читатели и ценители, которые перешагивали через предрассудки массы. Используя слова юного Шиллера, они чувствовали, что тот, кто мог так ясно мыслить, должен был необходимым образом иметь и огненные чувства. И они воспринимали Спинозу в высшей степени набожным в его мыслях, хотя многими современниками он был отвергнут как «атеист».

    Но разве сам Спиноза  в конце концов не выразил сам этой умственной набожности? На вершине его пирамиды мы находим мысль о amor Dei intellectualis – разуме, который в своем высшем воплощении предает сам себя божеству. Это жертва Каина в новом виде, жертва от плодов земли, которая не оскорбительна для божества, а должна быть ему угодна. Человек, который сам шел по тяжким ступеням страданий, на ступенях ясного познания поднялся до иерархий.

    Спиноза был не только набожным мыслителем, но и, если так можно выразиться, смиренным мятежником. Мы знаем, что этот человек, появившийся целиком от естества Нидерландов, был родом из португальских евреев. Значит, было в нем и что-то от огненного порыва южных романских народов. В соответствии с предопределенным для него судьбой полем деятельности на северо-западе, в соответствии и с духом времени этот порыв превратился в Спинозе в горячее желание свободы личности и в смелость выступления за такую свободу и независимость. Только эта искра не вырывалась наружу ярким пламенем, а оставалась горящими углями. Мужественная сила и гнев проявлялись в полном смысле этого слова смиренно. Иначе, наверно, и не могло быть у мыслителя, который считал, что реализует себя, если рассматривает все вещи sub quaedam aeternitatis specie – «под углом вечности».

    Но для того, что могло происходить в его молчаливом внутреннем мире, симптоматичен небольшой эпизод из биографии Спинозы, написанной Колерусом. Колерус рассказывает, что помимо искусства шлифовки стекол, которое он изучил профессионально, Спиноза еще и самостоятельно научился искусству рисования – «так, что мог изображать кого-нибудь чернилами или углем». Среди его рисунков было изображение неаполитанского мятежника Мазаньелло. Это был рыбак и торговец фруктами, который восстал против налогового гнета на простых и порядочных людей со стороны тогдашних испанских хозяев страны. Мазаньелло вовлек в восстание значительную часть неаполитанских ремесленников, руководил разрушением налоговых домов и насильственным открытием государственных тюрем. В качестве генерал-капитана он затем учредил что-то вроде революционной правительственной резиденции на Виа Толедо. Но до того, чтобы быть на одном уровне с искушенными представителями властей, простой человек из народа не дорос. Он впал в безумие, но после  смерти чествовался как народный трибун и был торжественно погребен в церкви дель Кармине, той же самой, в которой покоятся бренные останки юного отпрыска Гогенштауфенов Конрадина. Все восстание Мазаньелло было всего лишь коротким эпизодом, мимолетным образом мечты о политической свободе. Но эта мечта засела глубоко в памяти неаполитанского народа.

    Спинозе было всего лишь пятнадцать лет, когда Мазаньелло умер. Но этот мятежник из южной страны, скромный предвестник великого Гарибальди, должно быть, вызвал в нем восхищение. Он чувствовал себя близким с ним человеком, они гениально подходили друг к другу.  И так случилось, что впоследствии он, изобразив революционного рыбака с сетью через плечо, на самом деле нарисовал свой автопортрет. Колерус говорит о картине буквально: «Последний его хозяин дома господин Гендрик ван дер Спюк сказал мне о том, что картина как две капли воды похожа на Спинозу и что он без сомнения рисовал ее по своему собственному лицу».

    И здесь перед нами своеобразное рукопожатие через Европу и одновременно ключик к молчаливой душе Спинозы.
Tags: Европа, Нидерланды, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment