Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Шкала другая (продолжение)

Герберт Хан. О гении Европы. Нидерланды. Шкала другая: Вондел – Спиноза – Рембрандт (продолжение)

    В своем романе «Доктор Живаго» русский писатель Борис Пастернак в одном месте высказывает мысль, что переход от большей части поющих птиц к соловью является примерно таким же великим шагом, как и переход от птиц непоющих к поющим. Об этом вспоминается, когда от целого ряда ранее рассмотренных нидерландских художников переходишь к образу Рембрандта.

    Ведь и впрямь родившийся в 1606 году в Лейдене Рембрандт Харменс ван Рейн в столь выдающейся степени выразил все, что было дано его народу великого и что он носит в себе из еще нерешенных задач, что его можно рассматривать как отдельную категорию. Своими достижениями он как никто другой продвинул нидерландское искусство и самобытность Нидерландов в широкое поле общечеловеческих отношений. Уровни, достигнутые его предшественниками, он быстро превзошел, и в одиночку достиг таких уровней, на которые за ним до сих пор никто не ступил.

    Уже в созданных им в двадцать три и в двадцать девять лет портретах отца и матери мы видим в нем мастера портретного искусства, последовательно раскрывающего характеры. При этом ясно виден и рост, который принес с собой период в шесть лет. Из роскошного одеяния матери проступают только лицо и руки, но сколько захватывающего можно увидеть из противопоставления и сопоставления того и другого! Возраст уже наложил свои знаки тут и там. Но если в руках еще чувствуется что-то от легкости прежних дней, то на лице уже полностью бремя осени жизни и уже надвигающейся зимы. Лицо  не только указывает на бремя, которое стало бы заметным при первом же шаге этой старухи. Оно само по себе согнулось под ношей. В староверхненемецком  gi-tragi-di, в средневерхненемецком ge-tre-gede называлось “Getreide” – зерно, то есть getragenes – ноша, совместно сносимое. Эта ноша, явно созревшая для урожая, видна на лице, и заметны даже борозды морщин, из которых она произросла. Земля, на которую человек поставлен судьбой, с каждым штрихом постигается с необычайной силой. Даже кажется, что Рембрандт на несколько дюймов глубже, чем сама жизнь, погрузил в землю своих соотечественников, легко гулявших по земле своей родины. И все же  на этой картине жизнь ближе смерти. Мы еще не чувствуем костлявого существа, которое вырисовывается на поздних картинах Франца Гальса. Для этого и глаза пожилой женщины слишком уж наполнены отражением солнечных лучей, которые чувствуются несмотря на все испытания и страдания. Эти глаза в тончайшем действии сообщаются с руками. И хотя физическому взгляду от представленного человека видно немногое, молодому мастеру удалось с силой прямо-таки впечатляющей целиком и полностью воплотить его перед  нашим духовным взором.

    Видимо,  Рембрандту уже в юные годы довелось с испуганным удивлением повстречаться с феноменом старения подобно царскому сыну Сакуа Муни из легенды о Будде. И он так же должен был в этой связи созерцать и даже медитировать.

    Но как бы ни было высоко искусство тридцатилетнего, а появившиеся более десятилетия позже изображения брата указывают на прогресс. Одно из изображений – человек в золотом шлеме – было нарисовано около 1650 года. Перед нами суровое напряженное лицо с выражением мужества и строптивой решимости, которое могло бы принадлежать крепкому крестьянину из обнесенной валами местности, но явно перенесенное Рембрандтом во времена, когда викинги и другие отважные мореплаватели предпринимали свои походы. А может быть, следует погрузиться и в еще более далекое прошлое, потому что на лице есть евразийские черты. Что-то чувствуется и от силы тех исторических вихрей в Азии, которые забросили в Европу оторванные ими куски народов и племен. Но вся сила сдержанная, полностью закрытая в самой себе. На человеке могло бы быть еще и забрало. Невидимым образом оно как бы есть на лице. Однако как раз эта-то замкнутость и апеллирует к наблюдателю с особой силой. Это не та картина, которую мы можем постичь быстро вспыхнувшим чувством,  восприимчивостью соответствующему настроению. От нас требуется реагировать самой своей сутью, и на разговор на самом деле вызывается наше собственное «я».

    Все это подчеркивается еще и впечатлением от сияющего на солнце шлема. Ведь достаточно живости ощущений, чтобы выразительно представить растения, и достаточно душевного драматизма для того, чтобы уловить характерные черты животных. Металлы же начинают говорить лишь тогда, когда по ним едва слышно стучит дух. Так и шлем здесь отнюдь не декорация и не мастерски подобранный эстетический контраст. Он часть самого портрета. Замкнутую субъективным усилием внутри суть борца он своим сиянием раскрывает объективно. А под борцом Рембрандт весьма вероятно подразумевал не только воина, но человека, борющегося за жизнь. Неизвестно, были ли в биографии брата моменты, которые настраивали бы на такой вывод. Во всяком случае, картина при более внимательном рассмотрении вновь и вновь говорит об этом. Кажется, будто она хочет выбить искру из нашего «я».

    Феномен старения хотя и присутствует и в «Мужчине с золотым шлемом», но он затенен другим мотивом. Насколько этот феномен непрестанно занимал великого художника, видно на картине, где брат представлен им четырьмя годами позже. Здесь слово без остатка отдано старению. Штормы, бушевавшие в судьбе изображенного, улеглись. Борьба передала скипетр кому-то другому, уже видимому: это смерть. Мы встречали ее уже в работах Франца Гальса, но здесь она иная. Суть самого естества изображенного более не закрыта накрепко изнутри, отчасти это естество уже покинуло свое пристанище. Большой темный берет, под которым происходит это действо, как бы символизирует происходящее. Одновременно он, кажется, отчасти закрывает свет, который падает справа сверху. Захватывает мысль, что Рембрандт создал эту картину в том же году, в котором его брат был отозван с земли.

    Однако мотив старения, при котором мы заглядываем в мастерскую смерти, нигде не предстает столь потрясающим образом, как при сопоставлении ряда автопортретов самого Рембрандта. Феномен «биографии человека» описан здесь с такой проникновенностью,  что на широком поле живописи в полуденном мире нет ничего подобного. И здесь наше «я» правдиво вызывается на разговор. Но наше «я» поначалу этот разговор вести не может, потому что у него перехватывает дыхание.

    Возникает вопрос, откуда Рембрандт брал силы для того, чтобы вести уединенную беседу со своим собственным естеством с такой вот почти что голой откровенностью, как он выдерживал, выставляя физически на глаза людям то, что в принципе является тайной? Ответ на этот вопрос отчасти находится в самих по себе автопортретах. В целом же его, видимо, следует искать в неизмеримо богатом жизненном опыте художника. Но если  из автопортретов сравнить между собой два – хранящийся в Вене автопортрет 1652 года и находящийся в Амстердаме  года 1669-го, то есть последнего года жизни художника, - то поражает странное ощущение: на более поздней картине Рембрандт кажется одновременно и старше, и моложе. Из-под седых волос явно проступают детские черты. Здесь у нас в руках без сомнения ключ к пониманию того мощного противодействия художника силам разложения и разрушения, которые должны бы были властвовать и в его творчестве. Здесь еще раз проявилась та истина, которую можно найти в жизни и творчестве всех великих гениев: гениальность может быть названа продолжающимся до старости детством. Но открывается не только это, но и другое. Идя навстречу смерти в таком творческом состоянии, столь бесстрашно и с таким сильным «я», художник все больше и больше догадывался, что движется не только к концу жизни и увяданию, но и к началу жизни, к юности. Мы пока только обозначим этот мотив тем, что в одной из более поздних глав этой работы представим его в полном объеме. Финской мифологии известно таинственное царство Туонелы, где одновременно обитают и умершие, и еще не родившиеся, детские души. Когда Рембрандт со своей осознанной или неосознанной, но увлекающей и уносящей с собой нидерландца стихийной энергией обратился к проблеме смерти, он почувствовал и детский аспект Туонелы. От темных врат ему навстречу исходил свет, который был к тому же иным, нежели свет в наши дни.

    По хронологии между обоими вышеуказанными автопортретами стоит групповой портрет «Штаалмейстеров». Неудовлетворителен часто используемый перевод этого слова на немецкий язык как «цеховые суконные мастера». Ремесло этих «staalmeester» заключалось не в количественных показателях, не в изготовлении материала, а в оценке представленных “stalen” – образцов, название которых происходит от старофранцузского “estale”, то есть мера. Они были, собственно говоря, “keurmeesters”, мастерами технического контроля, их ремесло заключалось целиком и полностью в точности, в качественных показателях. Образ Штаалмейстеров в первый раз всплыл перед нашим внутренним взором, когда мы говорили о замечательном нидерландском слове “verwesentlijken”=осуществлять. И разве лица этих людей не пронизаны выражением того, что они-то и осуществляют ту прикладную деловитость, которая явилась задачей их народного духа? В то же время видно и то, насколько независимо, то есть не мелочно, не педантично штаалмейстеры выполняли свои функции. Настоящие мастера, играючи попадавшие точно в цель несколькими скупыми словами. Вновь можно вспомнить о кораблестроителе и его мачтах. И еще чувствуется то, что искусство, навык, воспринятый душой народа, остается в крови поколений. В склонившейся над столом большой фигуре слева от наблюдателя мы, очевидно, видим мастера, который уже может себе позволить немного отойти от дел. А в середине на заднем плане стоит, видимо, молодой еще человек, подмастерье, который лишь только завтра с полным на то правом сумеет надеть головной убор мастера.

    Моменты судьбы и биографии отступают назад на этой картине, взятой из современной Рембрандту социальной жизни. Речь не идет о том, как дальше заплетается нить жизни. Зато многое замечено и услышано из того, что относится к ткацкому станку времен.
Tags: Европа, Нидерланды, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment