Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Category:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Как будто дерево говорит со стихиями... (окончание)

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Как будто дерево говорит со стихиями. Наблюдения за звуками и словами (окончание)

    Вслушиваясь в строй звуков, следует прежде всего помнить о том факте, что многие звуки кажутся нам знакомыми и с виду такими же, как в родном языке. Но звуковой строй каждого языка есть единый организм, и в нем каждый звук, пусть даже обладающий тончайшими нюансами, воздействует на все другие звуки. И получается, что, если научиться обращать внимание на тонкости, то в каждом звуке иностранного языка обнаружится что-то новое. Но при первом прослушивании мы больше всего слышим то, что для наших ушей непривычно. И элемент неожиданности всегда свой в зависимости от того, слушает ли француз, датчанин, русский и т.д..

    Немецкое ухо прежде всего выделит то, что все согласные в английском языке «хорошо воплощаются», твердо стоят на ногах. Далее среди согласных выделяется новичок - звук “th”, который весьма заметен в своем то звонком, то глухом произнесении. Звуки “R” и “L” выступают в новых одеяниях. Незнакомо и произнесение “J”, но оно становится ближе в результате использования итальянских слов “adagio” и “agio”. Отчетливо слышен и другой способ образования “W”, а вот то, что “D” в конце слов не превращается в “T”, а сохраняет свою звонкость, - это поначалу, видимо, незаметно.

    Мы сказали, что согласные твердо стоят на ногах. Но они не застывшие, а движутся, колеблются, как это делают “R” и “L”, приближающиеся по своему характеру к сонантам, в то время как “W” мог бы вообще считаться полугласным.

  Среди гласных внимание на себя обращают звуки вроде “ju”, “ou” и “ei”; последний доходит до нашего уха не как “ai”, а с полным качеством «е». Как и в других местах, здесь опять же за работой мастера звуковых превращений “i” и “u”, производящие тонкие и весьма оживляющие эффекты. Но во всем их блеске мы познакомимся с ними в другой стране при рассмотрении другого языка.

    Может быть, мы сейчас вспомним то, что говорилось об итальянских согласных: в них дионическая, взрывная стихия, приводимая в движение от огня личности говорящего. Мы говорили также, что эти итальянские согласные не столь глубоко погружаются в жизнь и в движения природы там, где о ней идет речь. Английские же кажутся столь же сильно окрашенными личностью, как и связанными с природой.

    Какой другой язык смог бы полностью передать очарование слов “come hither, come hither, com hither”, которыми Шекспир сливает воедино манящий крик птицы и движение человеческой души!

    То, что названо нами «личностной окраской», связано с волевым, выбрасывающим, иногда даже вышвыривающим строем произношения. Однако это не такое бросание и швыряние, в котором заметно какое-либо личное напряжение. Оно уже, как говорилось, совершено предыдущими поколениями, а говорящий может этим пользоваться по своему усмотрению.

    Но пока звуки языка еще не затихли у нас в ушах, задумаемся о том, что нам бросится в глаза при обращении к текстам. Это постоянно выделяемый феномен: значительное расхождение между звуком и письмом. Ни в одном другом из великих европейских языков это явление не выражено в такой степени, как в английском. Дилетанту даже отклонения звуковой формы от письменной покажутся столь своенравными и произвольными, что он откажется от попыток найти здесь какие-либо правила. Особенно каждое иностранное слово, каждое географическое или историческое название поначалу представляется неопытному человеку настоящим кошмаром.

    И тут перед нами опять что-то вроде феномена двух слоев. В письме покоится и упорствует форма, установленная поколениями в определенной исторически-языковой и культурной ситуации. Эта форма исключительно консервативна. В звуковой же сфере проявляет себя прежде всего жизнь, свободно развивавшаяся в последовавшие века. Однако потом застывает и получает свое четкое воплощение и эта форма. Возникает общепринятое произношение, которое в свою очередь передается из поколения в поколение. Но она, конечно, не так устойчива перед потрясениями, как форма письменная.

    Между прочим, впечатление мнимой произвольности произношения всегда поучительно и интересно. Оно напоминает о другом явлении, характерном для англо-британской культуры. Бесконечно многое кажется в ней происходящим в установленных, переданных поколениями формах. Но для настоящей встречи с другой личностью нам придется очень сильно напрячь сознание, придется выбить искру из своего собственного естества, дабы повстречаться с самой  сутью личности  другого человека. Здесь больше, чем где бы то ни было, встречи носят характер интуитивности, свершающейся в данное мгновение.

    Похожее относится и к встречам со словами, подчас столь странно звучащими для наших ушей. Они своенравные индивидуальности, но витающий над ними гений, кажется, кричит нам: оглядись вокруг себя и помоги себе сам! Другими словами, мы в том же положении, что и при поездке по этой стране, ненавидящей указатели.

    Но пусть английский язык с этой стороны дается нам с трудом, зато с другой стороны он оказывается легким. Причем в такой степени, как ни один из его европейских собратьев. Мы здесь имеем в виду не хваленую, в целом не столь уж бесспорную, «простоту» грамматики, а продолжаем настойчиво пребывать в наивном первом впечатлении. Тут нас может встретить следующее. Если между письмом и произношением разверзлась вышеуказанная пропасть, то во многих случаях обнаруживается поразительное единство между понятием и тем, что мы хотим назвать звуковым образом. Проще говоря, есть особенно много слов, для которых нам при хоть как-то внимающих органах речи не требуется объяснений или перевода. Эти слова переводят себя сами своим звучанием, своей звуковой субстанцией. Здесь, конечно же, имеются в виду и многочисленные звукоподражательные или «ономатопические» слова, которых много во всех языках. Но при «ономатопических словах» мы все же останавливаемся перед подражанием внешнему: например, звукам, которые возникают в каком-либо случае, при разбивании какого-либо предмета, или же это подражание голосам животных. Звуковой же образ охватывает и внутреннюю жизнь человека: его настроения и расстройства, его разнообразные душевные волнения, его характерные слабости и одновременно раздражение по их поводу или насмешка над ними. Точно так же такой звуковой образ способен парой намеков в звуках охарактеризовать смешное или гротескное. «Вавилонское столпотворение языков», раскол между звуком и понятием здесь если и не преодолевается, то по крайней мере искупляется в некоторой части.

    Налицо факт своеобразный: английский язык богат не только звукоподражательными словами, но и словами со звуковыми образами. В этой стране, которая, с одной стороны, должна была быстро решать практические хозяйственные задачи,  а с другой, - задачи морской колонизации, в этой стране элемент образности каким-то загадочным образом витает в воздухе с незапамятных времен. Мы уже вспоминали о том, что в процессе роста английского языка англосаксонский элемент перемешивался с романским и с норманнским. Возможно, во многих словах со «звуковыми образами» слияние происходило еще и с участием  исчезавшего древнего кельтского начала.

    Мы уже подчеркивали то, что великие писатели всегда гениально соответствуют своему языку. И мы прежде всего видим играющим с этими звуковыми образами Шекспира. Но мы находим их повсеместно, и не в последнюю очередь у Чарльза Диккенса. Зачем нужны всякие там лексические вспомогательные приемы, если он, например, в первой же главе своего «Рождественского гимна в прозе» из его «Рождественского вечера» описывает скрягу Эбенера Скруга следующим образом: “But he wasa squeezing, wrenching, grasping, scraping, clutching, covetous old sinner”. Только одно слово романского происхождения “covertous”, то есть «жадный» или «алчный», выпадает из этого ряда. В остальном мы прямо-таки на вкус чувствуем на языке гребущего, скребущего, вцепившегося скрягу. Поэтому здесь мы сознательно отказываемся от дословного перевода.

     Приведем без какой-либо системы еще несколько примеров: отчасти звукоподражательных, отчасти звуко-имиджинативных и частично как бы находящихся в промежутке между ними.

    Так, есть, например, слова “lump”, “thump”, означающие глухое падение на жесткое или столкновение с чем-то твердым, а также “bang”, если столкновение сопровождается звоном. Треск или падение с треском передается словом “crash”; если предмет разбивается – “smash”.

    Там, где есть переход от твердого к воде, как на болотистой зыбкой поверхности, мы обнаруживаем прилагательное “quaggy”.

    Весьма образно отображается, просто ли предмет погрузился в воду, или при падении были брызги. Первое называется “to plop”, а второе “to splash”. А если в воде появились и пузыри, то говорят “to bobble”.

    Летящий по воздуху предмет делает движение “to whizz”. Также можно хорошо почувствовать и разные степени горения, свечения и световой интенсивности. Если светится слабо, в темной, почти что сырой атмосфере, то это “gloomy”. Если мрак отходит, и мы можем увидеть чистое свечение, то говорят о “to gleem”; словом “to twinkle” обозначается мерцание и искрение, а словом “to glitter”  поблескивание. Наконец, яркую, ослепительную вспышку мы имеем в “to flash”.

    “To crackle” и “to flicker” передают звуки, производимые горящим огнем; “to tinkle”, “to clash”, “to clank” относятся к металлическим звукам.

    Звуки, издаваемые в природе животными, передаются, как и во всех языках, звукоподражаниями. Но особенно слуховой орган стимулируется имиджинативным путем, когда трепыхание рыбы обозначается глаголом “to jigger”. В слове “gnash” мы сразу же слышим, как лошадь кусает железную уздечку.

    Совершенно очевидно, что и в духовной сфере можно найти много выразительного. “To be mum” – быть немым, “to quiddle” – разбазаривать время. Togrudge”, как и некоторые другие выражения, имеет равноценных партнеров в немецких словах “murren” и “knurren” – роптать, ворчать. Кокетливая девушка метко названа “a fizgig”, болтун или болтунья гениально называются “fliggertiggibet”. В последнем из приведенных примеров присутствует еще и образ призрачного гномика. И мы видим, что Шекспир, весьма близкий обсуждаемой здесь образно-речевой сфере, использует это слово в одной из самых захватывающих сцен в его драмах – в сцене бури в поле в «Короле Лире».

    Мы ограничились немногим, но хотели бы особенно выделить еще одно: звуко-имиджинативные слова есть, конечно, и во всех других европейских языках, в том числе и таких, которые сильно повлияли на создание абстрактного или интеллектуального начала. Но в английском языке звуко-имиджинативный элемент проявляется особенно сильно, и он становится особенно выразительным благодаря как своеобразию звуков, так и особенностям словообразования. Если, как мы заметили, выражения, связанные с морем и водой, весьма и весьма характерны для образной стороны голландского языка, то для английского языка показательны прорывающиеся в некоторых местах непосредственные звуковые откровения. Мы уже подчеркнули, что они отличаются от другого слоя языка, будучи в нем элементом иррациональным.

    Как представляется, мы в этой сфере вновь как бы на том лугу, что совсем близко от границ цивилизации. Стихии получили слово, и мы слышим кое-что из их беседы с ветвями отдельно стоящего дерева.

    Это еще и сфера детства, в которой шевелятся и желают развиться те игровые способности, какими они бывают у человека именно в период первого детства. Вплоть до последнего времени поэты чувствовали в себе побуждение к тому, чтобы воспроизвести этот элемент созидания звуковых образов, подчас с намеренным комическим эффектом и с легким игривым подражанием родственным языкам. Например, у Льюиса Кэрролла есть баллада «Джеббервоки», в которой описывается, как отец поручает своему геройскому сыну убить ужасное чудище джеббервоки. Сын берет меч и отправляется на поиски врага; молча застывает он у дерева Тумтум. С шипением и с пеной у рта является Джеббервоки. Сын убивает его ударом острого меча и забирает с собой голову чудовища как добычу. Отец в ликовании заключает его в свои объятия.

                        He took his VORPAL sword in hand:
                       Long time the MANXOME foe he sought –
                       So rested he by the TUMTUM tree,
                       And stood awhile in thought.

                       And, as in UFFISH thought he stood,
                       The JABBERWOCK, with eyes of flame,
                       Came WHIFFLING through the TULGY wood.
                       And burbled as it came.

                       One, two! One, two. And through and trough
                       The VORPAL blade went snicker-snack!
                       He left it dead, and with its head
                       He went GALUMPHING back.

                       “And hast thou slain the JABBERWOCK?
                       Come to my arms, my BEAMISH boy!
                       O FRABJOUS day! CALLOH! CALLAY!”
                       He chortled in his joy…

Выделены словообразования,  полностью или частично импровизированные, и мы чувствуем, сколько всего можно смело делать, если немного последовать за  музыкальным гением языка.
Tags: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment