Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Социальное чудодейство без теории (окончание)

Герберт Хан. О гении Европы. Англия. Социальное чудодейство без какой-либо теории (окончание)

    Образы и сцены, к которым ведет его дух будущих рождественских праздников, потрясают, они мучительны и безжалостны. Лишь иногда луч света проникает во тьму разворачивающегося действия. Этот дух в отличие от своих предшественников ничего не говорит. Его фигура с головы до пят окутана в черное, и только легкие движения головы или рук показывают, что он вообще принимает участие в том, что происходит. Он должен показать Скруджу, какой бы стала его судьба, если бы тот оставался таким же, каким был до встречи с духом Марли. Мало что есть у него сообщить хорошего: близкая смерть в полной пустоте и покинутости и тяжелая участь в том окружении, которое Скрудж совсем недавно научился ценить и любить. Ведь умрет и малютка Том, которому не будет оказано необходимого ухода.

    Наконец, Скруджа подводят даже к его собственной пустой и разграбленной постели, на которой он умрет, и к заросшей сорняками могиле. На могильном камне написано «Эбенезер Скрудж».

   Стиль описания схематично изложенных здесь событий обнаруживает реализм в его жесточайшем проявлении, встречающийся и в других произведениях писателя, иногда даже приближающийся к натурализму. Однако в отличие от более поздних литературных эпох столетия здесь даже и такой реализм не лишен иногда проявлений чувств. Что в этой главе отсутствует полностью, так это юмор, обычно всегда имеющийся у Диккенса в распоряжении. Это и понятно без дальнейших объяснений, ведь даже от малейшего юмора просторнее, а здесь мы вместе со Скруджом все больше и больше попадаем в тесноту, вплоть до того, что испытываем безотчетный страх.

    Но даже на таком мрачном фоне мастерской рукой писателя пишутся истины, запоминающиеся навсегда, и в конце перед лицом смерти высказывается высшая истина жизни.

    «Призрак остановился среди могил и указал на одну из них. Скрудж, трепеща, шагнул к ней. Ничто не изменилось в обличье Призрака, но Скрудж с ужасом почувствовал, что какой-то новый смысл открывается ему в этой величавой фигуре. - Прежде чем я ступлю последний шаг к этой могильной плите, на которую ты указуешь, - сказал Скрудж, - ответь мне на один вопрос, Дух. Предстали ли мне призраки того, что будет, или призраки того, что может быть? Но Дух все также безмолвствовал, а рука его указывала на могилу, у которой он остановился. - Жизненный путь человека, если неуклонно ему следовать, ведет к предопределенному концу, - произнес Скрудж. - Но если человек сойдет с этого пути, то и конец будет другим.»

Величественные, одухотворенные слова произнесены о судьбе человека, что-то более высокое по сравнению с любой предопределенностью и абсолютной земной определенностью жизни. Ведь здесь указание на необыкновенно великое, что дается самому человеческому «я».

    Для Скруджа эта идея, эти слова оказываются спасительным кругом, который бросается ему и который выводит его из страхов и тьмы возможного будущего в свет утра совсем новой жизни. Ведь руками трех рождественских духов он уже выведен на новый путь. И изменившаяся цель ему уже известна.

    Но глубоко значимы еще и слова, которые он перед своим пробуждением говорит, прижавшись к темному одеянию духа будущего. Это обет.

    «Я буду жить прошлым, настоящим и будущим. Пусть все трое духов будут во мне». (56)

    Если мы внимательно прислушаемся к этим словам, то сможем ясно увидеть перелом, происшедший со Скруджем. Это перелом  индивидуального «я», дающий человеку органически новое и всеобъемлющее отношение к миру. Нам, людям, трудно в повседневной жизни обосновать подобное отношение. Настоящее уходит, прежде чем мы подумаем о том, чтобы поймать его. Прошлое часто исчезает за обманчивым покрывалом, а будущее в тумане, если не во тьме забот и желаний. По-настоящему жить с прошлым, настоящим и будущим – значит обрести новое дыхание для души. Это значит честно, обдуманно и мужественно противостоять самому себе и лишь на этой основе полностью раскрывать человеческое сознание. Для человека, который в значительной степени уже завоевал себе пространство, подобное отношение к времени все же является делом будущего. Диккенс в девятнадцатом веке подвел к задаче, которая еще только начинает становиться актуальной.

    С другой стороны, в доисторических мистериях такая задача ставилась перед посвящаемыми как настоящая задача человека. Эта истина скрывалась под вуалью Изиды: «Я та, что была, что есть и что буду». И в древних иберийско-кельтских мифах почиталась богиня, которая объединяла прошлое, настоящее и будущее. Может быть, Диккенс, дошедший в своем реализме до столь многих проблем нового времени, подсознательно чувствовал что-то от давно канувших в прошлое видений, которые когда-то пристально разглядывались и почитались на британско-ирландских островах? Этот вопрос придется оставить открытым.

    Развязку, происшедшую в истории со Скруджем, когда он проснулся рождественским утром, нельзя описать гениальнее, чем это сделал Диккенс. Она не в благочестивых соображениях, а в простом элементарном смехе, который охватил его, подобно тому, как весной ветер и течение сдвигают тяжелый лед на реке.

    В этом смехе в качестве первого порыва души присутствует желание дарить, идти и дарить еще и еще раз. Скрудж тут же вспоминает о пережитом в квартире Боба Крэтчита. Он решает улучшить участь Боба, забрать к себе малютку Тома, стать ему отцом и оградить это бедное искалеченное дитя от печальной судьбы. Но сначала он посылает соседского мальчишку купить большого индюка, которого он пошлет Бобу Крэтчиту.

    Что-то подобное этому смеху, который является не только проявлением души, но и ее освобождением, мы, наверно, найдем еще только в музыке. В переходе к последней сцене в «Фиделио» Людвига ван Бетховена. Тут перед появлением гувернера, помогающего торжеству справедливости, весь оркестр демонстрирует игру динамичную, радостную, стряхивающую озабоченность, захватывающую нас и увлекающую до глубины души.

    Этими своими качествами и еще многими другими деталями «Рождественская песнь в прозе» Чарльза Диккенса менее всего является всего лишь одним из сотен «хороших рассказов». На самом деле этот рассказ является мистическим действом.

    Довольно хорошо известны возражения, которые можно выразить одним предложением: Ну да, все это довольно-таки здорово и прекрасно, но здесь, как и почти везде у Диккенса, вокруг рухлядь девятнадцатого века.

    Разумеется, в «Рождественской песне в прозе» есть многое от  девятнадцатого века. Это легко увидеть. Однако труднее и в то же время важнее увидеть, что наиболее существенное здесь относится к столетию еще только грядущему, что произведение станет актуальным, когда развеется многое из того, что мы сегодня считаем «наиболее актуальным».

    Нас эта жемчужина европейской новеллистической литературы особенно интересовала еще и потому, что в ней многое является как бы документом души английского народа. И не в последнюю очередь интересовало столь невероятное с точки зрения поверхностной психологии превращение законченного скупердяя в человека, одаривающего других людей. Превращение, происходящее под воздействием мгновения, и потом остающееся в жизни. Пусть небольшой эпилог заставит поверить, что возможность таковых превращений не столь уж и чужда именно англичанам.

    За два, самое большее за три года до первой мировой войны автор в цирке Буша в Берлине слушал лекцию одного пожилого англичанина. Почтенный, седовласый, выступавший и серьезно, и по-человечески тепло, он рассказывал:

    «В юности я был одним из многих миллионов людей, которые каждый день проживали как бы само собой разумеется. Внешне у меня ни в чем не было недостатка. Я мог наслаждаться определенным благосостоянием, пользовался уважением сограждан, был счастливо женат. Каждый день у меня был до отказа заполнен делами, но внутренне эти дни были пустыми.

    Однажды в воскресенье в полдень я вначале без какой-либо цели пошел по длинным, большей частью пустым улицам Лондона. Лишь постепенно заметил, что избрал направление к кварталам нищеты, к сламсам. Я испугался, остановился и спросил себя, чего мне там надо. Но я пошел в том же направлении и далее, меня туда сами понесли ноги.

    Бедствия сламсов часто описывают, но в то время, когда я их увидел, они были неописуемы. Там утопали не только в физической грязи, но почти в еще большей степени и в грязи моральной, а также в вопиющей нищете. Когда я оттуда выбрался, то заметил, что все время дышал там нуждой. Я глотнул воздуха и бодро продолжил движение. Но шаги мои странным образом замедлились: что-то меня останавливало и даже тянуло назад. Я остановился и обернулся. Сламсов уже не было видно, но из этого места нищеты, грязи и испорченности за мной, казалось, шел кто-то, кто предостерегал и требовал. И вдруг будто молния ударила из серого неба и поразила меня прямо в сердце. Я тотчас же понял, что моя задача, моя единственная, для которой весь я тут, - помогать людям там, делать что-то, чтобы изменить их страшную участь. И с появлением этой мысли сразу же было принято и решение.

    Теперь я не шел, а меня, словно пушинку, несла какая-то чудесная сила. В памяти все отложилось так, будто дорога домой, занимавшая около часа, была проделана за несколько минут. Когда я открыл дверь, меня встретила жена. Она на меня посмотрела и утвердительно сказала: «С тобой случилось что-то серьезное и меняющее жизнь». «Да, - ответил я, - а именно то, что я нашел смысл своей жизни». Она протянула мне руку и сказала: «Я не знаю, что это, но с сегодняшнего дня пусть это будет и моим смыслом жизни».»

          Рассказывал все это Вильям Бут, основатель распространившегося ныне по всему миру религиозно-социального движения “Salvation army” – «Армии спасения». Из его простого, душевного и честного рассказа можно было увидеть, как это движение родилось вследствие превращения, свершившегося в одно мгновение. Пусть внешние формы этого социального движения и кажутся причудливыми, но совершенное им  на основе социального энтузиазма и даже героизма широко признано и должно оцениваться весьма высоко. Нам же все это опять–таки представляется возникшим вследствие определенных предрасположенностей британцев, вследствие их самобытного нравственного викингства.

Примечания переводчика: 56. В переводе Т.Озерской: «Я искуплю свое Прошлое Настоящим и Будущим, и воспоминание о трех Духах всегда будет живо во мне».
Tags: Англия, Европа, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment