Владимир Матвеевич Сидоров (valentin_aleksy) wrote,
Владимир Матвеевич Сидоров
valentin_aleksy

Categories:

Герберт Хан. О гении Европы. Норвегия. Писатель, который мог бы стать королём (начало)

Ничего сверхъестественного нет в том, что несколько великих людей одновременно являются там, где дух времени подготавливает и начинает что-то значительное для жизни народов. Но достойна внимания редко встречающаяся среди таких людей настоящая дружба, которая становится для них лично благословением судьбы, а для всего мира духовно-историческим событием. Для средней Европы таким личным и гениальным историческим событием была дружба Гете и Шиллера. Для Норвегии такой же была дружба между Генриком Ибсеном и Бьёрнстьерне Бьёрнсоном. Эта дружба продолжалась с тех дней, когда оба совсем еще молодых человека впервые встретились на курсах по подготовке к экзаменам на аттестат зрелости, и продолжалась до смерти Генрика Ибсена.
         
В тяжелые последние годы, будучи парализованным, Ибсен с необыкновенной теплотой сказал навестившему его Бьёрнсону: «Ты был и остаешься моим настоящим другом!»

          Эта близкая связь между ними была подкреплена еще и тем, что сын Ибсена Сигурд женился на Берлиот Бьёрнсон. Характерно, что знанием многих интимных и человеческих подробностей жизни Ибсена мы обязаны мемуарам будущей Берлиот Бьёрнсон. В прекрасной книге “De tre” («Трое») госпожа Берлиот много рассказывает о Генрике и Сигурде Ибсенах, а также о Сюзанне Даае Торесен – спутнице жизни Ибсена. Образ отца, Бьёрнстьерне Бьёрнсона, остается в мемуарах на заднем плане.

        Мы тоже можем только слегка коснуться его вследствие ограничений, налагаемых нашей проблематикой. Сам Бьернсон написал небольшую статью, в которой мы видим не только миниатюрную зарисовку его личности – полной сил и нежной, любезной и критически настроенной. Мы обнаруживаем еще и ценный материал о скандинавской жизни, написанный глазами норвежца. «Как я стал писателем» – так назвал он этот небольшой материал. В начале он не очень лестно отзывается о «социуме», о большом обществе, в которое он был введен как молодой публицист с признанным дарованием. Далее он описывает командировку в 1856 году в Кальмар и в Стокгольм, в которой он участвовал в качестве корреспондента крупнейшей газеты его страны. Он был счастлив, сидя на палубе среди ликующих друзей.

            Примерно через два года после этой памятной поездки Бьёрнстьерне Бьёрнсон более объективно и художественно описал рождение в человеке писательского начала. Это произошло, когда он писал одну из своих наиболее серьезных и лучших крестьянских новелл «Арне».

          В этом рассказе, появившимся из самых глубин норвежского народного духа, писательское начало сближается с восприятием начала музыкального, звукового. Таковое музыкальное начало прикладывается к устам норвежца не так легко, как у итальянцев или у других народов, наделенных всеми дарами чувствительной души. Его приходится извлекать из глубокой шахты, и происходит это чаще всего двумя способами. Оно может начать соединяться с танцевальными ритмами, дремлющими в суставах. И достигает такой степени интенсивности, даже такой все сметающей бешеной силы, что ему можно найти параллели только в среде испанцев, русских и венгров. В другом случае звук как бы вытягивается вверх, в космическую сферу, к которой он тягуче стремится, никогда не достигая ее, причем это «тягуче» (langen) можно было бы принять в старом значении «печально». Такая безмерная печаль имеет в Европе сестер только в португальском слове “saudade” и в русской тоске.

          Таким образом, находясь здесь, на крайнем северо-западе европейского континента, мы дважды упомянули о крайнем юго-западе, об иберийском регионе: в связи с музыкальным топотом ног и в связи со сферическими просторами космических звуков. Невольно вспоминаешь о том, что Прованс находится на подходе к Пиренейскому полуострову, и потому не так сильно удивляешься, что звуки музыки в Провансе напоминают о Норвегии.

          Разумеется, сфера ритмического танца, как и сфера космической лирики, заполнена еще и суетой всех этих гномов, русалок, сильфов, кознями стихий, о которых мы еще вспомним в другом месте.

          А пока что остановимся на этих двух компонентах: с одной стороны, на дионическом танце, с другой на лирике. Если к обоим примыкает поэзия, то она соприкасается с такими силами, которые мы вправе называть типично северными. Юг Европы, каким бы звучным он ни был, воздействует прежде всего пластикой и картинами. А за искусством севера стоит совершенно еще не исчерпанное вдохновляющее музыкальное начало.

          «Арне»  Бьернсона показывает творчество писателя в живой связи с этими двумя сторонами музыкального начала и тем самым дает нам две сочных зарисовки естества самого севера.

          Прежде всего, огненные и сжигающие дионические силы мы видим в портном Нильсе, отце Арне, который является образом разносторонне одаренного, но к несчастью и трагически раздвоенного человека. Бьёрнсон рассказывает, как Нильс танцует галлинг – танец, в котором обнаруживается такой необузданный темперамент, какой житель юга вряд ли заподозрит в «холодном и благоразумном северянине».

            Однако чувственное и нравственное восприятие звука, пожалуй, лучше всего показано в стихах, которые по Бьёрнсону  крестьянский парень Арне с удивлением обнаруживает в самом себе в совершеннейшей полуденной тиши норвежской летней природы:

          Мальчишка по лесу бродил все вокруг,
                      Бродил все вокруг.
          И чудную песню услышал он вдруг,
                      Услышал он вдруг.

          Из ивы он флейту себе смастерил,
                      Себе смастерил.
          На звуки ее он свой слух навострил
                      Слух навострил.

          И звук тут явился, до слуха дошел,
                      До слуха дошел.
          Но, чуть появившись, он тут же ушел,
                      Тут же ушел.

          Потом он к мальчишке являлся во сне,
                      Являлся во сне.
          И мысли витали за ним в пелене,
                      За ним в пелене.

          Словить бы сей звук, но уходит он прочь,
                      Уходит он прочь.
          Вдали умолкает он в темную ночь,
                      В темную ночь.

          О. Боже, хочу я туда же, где он,
                      Туда же, где он.
          Таинственным звуком совсем я пленен,
                      Совсем я пленен.

          И Бог отвечает: тот звук тебе друг,
                      Звук тебе друг.
          С тобой не сольется он, будет вокруг,
                      Будет вокруг.

          Не сможешь сравнить то, что видишь в пути,
                      Видишь в пути,
          С тем, что ты так ищешь, но что не найти,
                      Что не найти.

(Моё изложение текста на немецком языке, приведенного Гербертом Ханом. –В.С.)


          Из норвежского оригинала мы приведем только первую и три последних строфы:

            I skogen smagutten gikk dagen lang,
                      gikk dagen lang,
          der havde han hort slik en underlig sang
                      underlig sang.
                         
                                
          “Herre, min Gud, tag mig derinn,
                      tag mig derinn;
          ti tonen har fatt mitt hele sinn,
                      mitt hele sinn.”

          Herren, han svared’: den er din ven;
                      den er din ven;
          skont aldrig en time du ejer den,
                      du ejer den.

          Alle de andre dog litt forslar,
                      dog litt forslar,
          mot denne du soker, men aldrig nar,
                      men aldrig nar.”

          К волшебной свежести и непосредственности этой песни композитор Рикард Нордрак, скончавшийся в молодости, присовокупил простое и проникновенное музыкальное сопровождение. Своей мелодичной интерпретацией он, можно сказать, немногими изящными штрихами ввел песню в сокровищницу норвежского народного пения. Таким образом, он столь же точно и удачно истолковал внутренний мир Бьёрнсона, как и в том случае, когда придал музыкальную оболочку песне Бьёрнсона “Ja, vi elsker dette landet”, благодаря чему песня смогла стать настоящим национальным гимном. Может быть, столь рано прервавшийся творческий вклад Нордрака в расцвет души норвежского народа вообще гораздо больший, чем это представляется сегодня.

          Однако и Нордраком не в полном объеме поставлен тот загадочный вопрос, те исходящие из глубины благородные и беспокойные искания, которые отражены в «Мальчишке». Ведь этот вопрос и эти искания затрагивают иррациональную сферу, где звук исчезает физически, дабы слиться с основами поэзии. И только болезненное ощущение постоянной дистанции между физическим звуком и тем таинственным источником придает слышимому пению, воспринимаемой мелодии то самое чистое волшебство, те самые переливы уже не просто души, а самого духа.

            По странной случайности автор впервые познакомился с крестьянской новеллой Бьёрнстьерне Бьёрнсона в Риме. А спустя десятилетия ему посчастливилось опять же в Риме говорить о песне Арне с одним из лучших певцов эпохи Бенджамино Джильи. Для этого пришлось сделать импровизированный перевод строф «Мальчишки» на итальянский язык, насколько это было возможно – а возможно это было только в несовершенном виде. Тем не менее певец слушал все внимательнее, а в конце вообще затаил дыхание. Потом после многозначительного молчания сказал: «Это самое прекрасное и самое правдивое, что я слышал о звуке». Эти слова можно было считать приветствием через Европу: от итальянского чувственного духа северному норвежскому разуму.

          Но не будем забывать, что сам Бьёрнсон при написании «Арне» был еще в том возрасте, когда душа хотя и проявляет свое «я», но только в чистой задушевности, когда зреющие силы разума и сознания не накликали еще “zwivel” – сомнения со всем тем, что оно приносит с собой из холодной закостенелости и разладов в душе. По неумолимой воле судьбы писателю пришлось ступить на тернистую тропу, ведущую ко всему этому. Временами он шел параллельно путям, на которые ступил и его народ, пробудившийся к сознанию нового времени, внешне ослепительно светлому, а внутренне затемняющему. Умолкли утесы, певшие в дни северного рождества, а молоточки гномов стали слышны только по капризу мысли. Но ослепительный свет сознания показывал внешний мир не в его целостности, а разорванным, разделенным ущельями, в значительной степени бессвязным. В такой сфере, в которой старое ушло, а нового еще не чувствовалось, рос Бьёрнстьерне Бьёрнсон в последующие годы. Как для его личной биографии, так и для всей эпохи это был мир сомнений. И в атмосфере таких «двойственных мнений» появилось произведение, ставшее кульминацией его литературного творчества – «Свыше наших сил» или, как оно называется на норвежском языке, “Over evne”.
Tags: Европа, Норвегия, антропософия, национальная психология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment